ЖИЗНЬ БЕЗ РЕТУШИ. Гл. 7. Та голубая точка.

Часть 7. ТА ГОЛУБАЯ ТОЧКА

* * *
Пассажиры пьют апельсиновый сок, и кто-то
рассказывает, какие в Хургаде отели, где…
И в этот момент раздаётся взрыв. – Какого чёрта! –
вырывается крик у пилота, но па-де-де
огромного лайнера переходит в штопор.
Нечеловеческим воплем раскалывая салон,
пассажиры видят, как вырванный поролон
загорается, крылья отваливаются…
Европа. Точнее, аэропорт Домодедово.
Сорокалетний дурень
мечется от безучастного ко всему табло
к справочному окошку. Уже бо-бо,
уже самолёта нет, и некто, весьма культурен,
произносит: – Трагедия, извините… Далее тишина.
Полгода отчаянья, непоправимой жизни на
снотворном и чтения Рэя Брэдбери (три дня на одной странице).
Тёща сказала: – Поедешь в Крым… – Ну, конечно, да…
Загорелые девушки на песке, набегающая вода
и в кафе случайная встреча: – Вы были в Ницце?..
– Нет, я больше на Севере… – А пойдёмте смотреть закат!..
И они идут, но ни шутки, ни общего языка.
И хотя она влюблена, понимает: ему всё пофиг.
А ему, действительно, пофиг: – Пока-пока…
И она уходит, прекрасная, как Паллада.
В небе южные звёзды смотрят, мигая, вниз –
на любовь человека, на горе, на тёмный мыс,
где лицо овевает морская, внимательная прохлада.
Это значит: земля прекрасна! Измученный мой,
пожалуйста, улыбнись!

* * *
Я скажу тебе правду последнюю:
в человеке всего до хрена!
Тридцать лет эту бездну исследую –
нету вовсе там, думаю, дна!
Ты, конечно, подруга, подумаешь:
я про небо спою тебе. Щас!
Я про ноги, про эту манду промеж,
про любовь проститутки на час.
Это есть – никуда ты не денешься.
Это зверя горячая кровь
и Ламарка подвижная лестница,
алый рот, подведённая бровь.
Но нужнее, смотри, драгоценная
и суровая, правда – о да! –
что в тебе отразилась вселенная
и зажглась Вифлеема звезда,
что звучит оратория Генделя
в голове поседевшей моей.
А про ноги? Ну, дали мне пенделя.
Не убили же! Верно? Ей-ей!
Ты немного с ответом помедлила:
– Только сделали, в целом, сильней!..

* * *
Россия-Штаты скайп. Глухая ночь.
Ну, здравствуй, одноклассница Ритуля.
Теперь ты далеко, и я не прочь
поговорить о том, что было. Пуля
в лихие девяностые меня
не отыскала. Многих нынче нету,
а я живой – такая вот свинья,
и говорю другому континенту:
– А помнишь ли Скачкову?.. Языку
она не научила нас, а вместо
усвоили мы истину: щенку,
гадёнышу – ну, то есть мне – невеста
из одноклассниц вряд ли по плечу.
Но всё теперь не то: страна и время,
и я сказать одно тебе хочу:
нам зря указкой деревянной в темя
вбивали, что героев ждут. Увы,
герои разошлись по разным странам,
и с лысиной в три пятых головы
меня не назовёшь теперь бараном.
Куда всё подевалось: Первомай,
по десять коп. тошнотники с бумагой,
и пожилой грохочущий трамвай,
и наша речь – наследие Гулага?
Теперь вокруг китайская еда,
для отдыха товары и для спорта,
законов и откатов чехарда,
и воровство, которое работа.
Короче, деньги, морок цифровой.
Тинэйджеры, слетевшие с катушек,
охранники не дружат с головой
и ловят в супермаркетах старушек,
неадекватных тоже. А меня
не бойся – между нами океаны,
но даже слышно музычку най-на
на кухне у тебя и как стаканы
позвякивают… Впрочем, жми отбой.
Всё сказано о родине несчастной.
Ты далеко, и я теперь другой –
конца свидетель, к смерти безучастный.

* * *
Тихим шелестом коленчатой травы,
гнутым куполом июньской синевы,
солнцерукими сосновыми стволами
очарованный, ходил я по земле,
запекал картошку сладкую в золе,
а ещё предметы странными словами
называл: – Вот это камень, это нож,
это ласточка, а это… не поймёшь…
что такое?.. Называется любовью…
Смотрит женщина с надеждой на меня.
Достаю картошку палкой из огня –
шкурку чёрную сниму с неё слоновью.
– Ешь, пожалуйста… – Не буду ни за что…
– Как же так? А может, жёстко? Горячо?..
Но слова – такая глупая игрушка.
Смотрит искоса и платье теребит,
словно я не благоверный, а бандит,
и внезапно запинается кукушка.
Только ветер пошевеливает лист,
только путь нечеловеческий тернист:
– Посоли, моя красавица!.. – Да ладно,
я прощаю… Дотлевают угольки,
тянет сыростью холодной от реки,
и сама земля чудесная
прохладна.

* * *
Стихи, как первый поцелуй,
как первоцвет,
как вишни завязь.
Ходили звёзды по селу,
в колодец утром опускаясь.

А мне случайно не спалось,
и, как Роланд певучесть рога,
копну седеющих волос
я у любимой спящей трогал.

Так начиналось волшебство,
и было музыке просторно,
как словно выкованы сто
мечей в огне ревущем горна.

Тогда светало, как в Раю,
и сердце плакало,
что счастье
бывает в мире на краю
земли, спасаемой отчасти.

Я говорил: – Поедем в те
места, где горе первозданно!..
И как на горней высоте,
мне было холодно и странно.

* * *
Дед обходит угодья,
ставит лёд на реке.
Дивный снег. Новогодье.
И топор по руке.

Выбрал ёлочку, крякнул,
а рубить не посмел.
Кликнул Сильву – собаку,
на валежину сел.

– Красота-то какая!
Посидим и пойдём…
О, видение Рая!
О, небес окоём!

Лишь бы хвойное чудо,
лишь бы снежная пыль
и догадка: «Не худо
ты, наверное, жил».

* * *
Мороз вовсю срывает пломбы,
стреляя, словно из берданки.
Снежок – гуляка после пьянки –
летит и падает в сугробы.

На карауле, в полушубки
одеты в чащах, мёрзнут ёлки,
и сыплет звёздные осколки
на лес Господь за-ради шутки.

Но я спешу – во мне горячий
комок и кровь гоняет бодро.
Полны глаза мои, как вёдра,
внезапной радостью незрячей.

Душица высохшая, рутка,
а с ними любка полевая.
О, дай мне ладанку, родная,
на счастье, жёнушка, голубка!

Вот я вернусь домой – синица
в окне клюёт кусочек сала.
Ах, ты так часто намекала,
что нужно плакать и молиться!

А жизнь пришла и улыбнулась,
а жизнь… и я теперь из чащи
тебе уютную, как плащик,
несу таинственную
мудрость.

* * *
Над посёлком
заброшенным
вьёт гнездо тишина.
Ночь стоит, как стена.
Все следы припорошены.

Припорошена улица,
остановка, фонарь.
Припорошена гарь
от котельной. И щурится
пожилой инвалид, а там –
в небе – облако и
бесконечной любви
многозвёздный тимпан.

Золотые анапесты
в пыль, в ничто разотру.
Как светло поутру
стонут сосны, разлаписты!

* * *
Тут озвереешь хошь не хошь:
когда в иных мирах живёшь,
то можно просто спятить.
Так астронавты, кстати,
летают в небо, где звезда.
Я на другой планете, да,
ты знаешь, обитаю
и по утрам читаю
тебя, как папскую буллу.
Что значит: я твою люблю
сомнительную нежность,
и хрупкость, и беспечность.
И если только буду жив,
куплю модем четыре джи,
и скайп как раз настрою.
Поговори со мною!
Ведь если счастье где-то есть,
то к ноутбуку можно сесть
за стол немного боком
и стать обычным
Богом…

* * *
Самой белой нежности белее
кремовый, бисквитно-снеговой,
ледяной, слоисто-вихревой
тортик у зимы на юбилее.
Свечи-сосны воткнуты – гаси! –
будет проза, август, иваси.
А пока земля почти не дышит,
и, субординацию храня,
как печально звёзды на меня
смотрят:
пишет лирику-не пишет?
Я сижу, по клавишам стучу,
ничего от жизни не хочу.
Выгляну в окно: сугроб надуло
прямо к золотому фонарю.
Обернусь – жена:
– Ну-ну!.. – Хрю-хрю!..
Кажется, пока не звездануло
в голову сорвавшейся звездой.
Просто у зимы немолодой
юбилей. Поздравлю.
Ободрю.

* * *
А помнишь, бросали, подруга,
тогда – на барочной Дворцовой –
монетки угрюмой, свинцовой
волне, набегавшей упруго?

Ты, ангел промзоны, Наташа,
как дар этот мир принимая,
бунтарка, эльфийка шальная,
была весела и бесстрашна!

О чём говорили? О звёздах!
От ветра приподнятый ворот,
и всхлипами чаек распорот
холодный, арктический воздух.

Как зябко на свете, как славно!
И солнце играет на шпиле!
Надеялись, помнишь? Любили!
О чём говорили? О главном:

о жизни, о смерти. Любою
друг друга запутать шарадой!
И смех серебристый – наградой,
и шрамик над верхней губою.

* * *
Зверинец, где люди, как люди: и недо-,
и сверх-, и над всеми алмазное Небо,
а дальше угрюмая бездна и ночь.
Я звёздную карту приклеил на скотч
себе над кроватью, чтоб видеть Его –
огромное Нечто. Точней, Ничего –
Мадонну да Винчи, Христа Веронезе.
И светит в окно мне звезда Бетельгейзе,
и снег отражает звезды синеву,
и музычка где-то звучит:
«Voulez-vous?
Ah-ha!..»

* * *
Всё изменяется, волнуется, трепещет:
морские гады, птицы, мотыльки.
И Океан вздымается и плещет.
Лишь Homo sapiens, рассудку вопреки,
всё новые на свет рождает вещи.

Всё для него пылинка на ладони:
ход времени, движение миров,
кисть Леонардо, скрипка Альбинони…
Увы, увы, он сам из муравьёв.

Подвижной бездны ропот неустанен –
нахлынет и отхлынет новый век.
Горит звезда – о, негасимый пламень!
Мир бесконечен! Смертен человек!

* * *
Бессистемно, волшебно, сложно:
певчий дрозд, и бобров запруда
деловитых, и ветки дрожь. Но
всё возникло из Ниоткуда
и уйдёт в Никуда, возможно.

А Земля – это просто чудо:
колоски в пыли придорожной,
лес тенистый, промытый ливнем.
Мчится облачко, нежно тая
в прихотливом, бескрайне-синем.

Уподоблены птичьим стаям,
говорят, мы свой дом покинем.
Звёзд горячих блуждая между,
станем ярче дневного света
и мудрей самого Сократа,
звонче сумерек, легче ветра…

Но во время земного марта,
вспомнив, как распушали вербу,
будем, форму приняв комочка,
к ледяному тянуться небу:
«Видишь, та голубая точка?»

* * *
Галактика не самая большая,
звезда скромнее прочих, и вокруг
какая-то планетка голубая
вращается. Она, пожалуй, друг,
нет, не песчинка, но гораздо мельче.
А человек, затерянный среди
лесов, пустынь и ледников, отмечен
одной душой, которая сродни
туману незаметному, эфиру,
волне, лучу, невидимой звезде…
Но может быть, её предъявим миру,
когда лишь пустота одна везде
останется…

* * *
Раненый вечер. Просветы крон.
Капельница дождя.
Небо закатная красит кровь.
– Лучше? А так?.. – Да-да.
Доктор, я буду… – Не знаю. – Сын
Божий ведь это вы?..
Что нам осталось от лета? Дым,
похороны листвы.
Так и задумано: ветра вой,
траурный крик ворон,
летящий через
галактик пчелиный рой,
Земли трамвайный вагон.

* * *
Они пришли на площадь в воскресенье,
усталые от праведных трудов.
Уже костёр, заранее готов,
там возвышался. Тихое гуденье
толпы прервал монах: – Еретика
сегодня мы сжигаем… И пока
он приговор читал, казнимый молча
смотрел на них и думал: «Не беда,
когда-нибудь они поймут: звезда
одна из многих Солн…» Увы, но волчья
улыбка чья-то мысль оборвала.
Крича и улюлюкая, звала
толпа детину, ждущего азартно.
Палач был краснорожим и своим,
и хворост занялся, и едкий дым
вдруг повалил над площадью разврата.
Тут кто-то закричал: – Эй, каково
тебе на огоньке?.. – Да ничего! –
из пляшущего пламени был голос.
Толпа развеселилась и слегка
вперёд шатнулась: – Ну-ка огонька
добавь ему! А то какая новость!
Чаво удумал: вертится Земля!..
А он стоял среди огня и Зла,
и угольки, забыв и стыд, и жалость,
застенчивая девочка с косой
к его ногам истерзанным (босой
он там стоял) сгребала и смеялась.

ЭПИЛОГ

* * *
В зелёной вазочке сухие иммортели
у изголовья ложа твоего.
Ты помнишь ли, как пели свиристели
в угрюмой чаще? Больше ничего
я подарить не смог. А ты и рада
тому, что есть – осенней тишине,
и золоту земного листопада,
и синеве в распахнутом окне.
Лежи, мой ангел! Я твою подушку
поправлю: видно так? А если так?
А мишку (одноглазую игрушку),
пожалуй, уберу. Хороший знак,
что ты заговорила о скитаньях.
Как раньше мы ходили: вещмешок,
коляска инвалидная, и в тайнах
лесных ты разбиралась – корешок
какой-нибудь назвать могла, и сычик
был воробьиный назван. А теперь
костры погасли. Но дымок от спичек
напоминает прошлое – лишь верь:
ты не умрёшь, ты выживешь…

Share
Статья просматривалась 635 раз(а)

Добавить комментарий