ЖИЗНЬ БЕЗ РЕТУШИ. Ч. 5. Никаких подвигов.

Часть 5. НИКАКИХ ПОДВИГОВ

* * *
Душа ещё жива, но что с ней делать,
когда шумит повсюду праздник тела?
Мир глянцевеет прямо на глазах!
Стою, как заблудившийся казах
перед огромной юртой мирозданья, –
в подземном переходе надпись: «Таня
плюс Лёша. Секс» Наверное, дала.
Колготками торгует со стола
ухватистая баба: «Всё по триста!»
Меня, как иностранного туриста,
интересует, как это сказать:
«Дэрмо? Трюмо? Дерьмо!» Какая блядь
такую жизнь устроила, что в шапку
я собираю… Кинули десятку.
Читаю дальше: «Кончилась доска.
Идёт бычок. В глазах его тоска…».
А что душа? Тут нужен только Кафка.
Она сложна как DVD-приставка,
но устарели обе… Чёрт возьми,
стою уже, наверное, с восьми,
и скоро полночь. Хватит на коробку
лекарства. А других, возможно, в топку
отправят – не для слабых русиш мир.
Стою – ещё в запасе «Мойдодыр».

* * *
Тихо шепчет лес дремотный
и роняет шишки
на зелёный мох болотный,
на ковёр из шикши.

Дождевой воды, волнушка,
предложи от жажды!
– Сколько жить ещё, кукушка?..
И ответит дважды.

Видно, что-нибудь да значит
этот счёт неточный.
Белка семечко припрячет
жизни одиночной.

Сверху кружится непарный
лист янтарно-жёлтый.
Разве я – неблагодарный
человек упёртый?

Пну ногой валежник, плюну.
Сырость каплет с веток.
Мне бы дом, жену-шалунью,
трёх весёлых деток!

Не случилось – чёт на нечет –
лишь туман клубится.
Тихо лес дремотный шепчет
и роняет листья.

* * *
Дача, свет керосинки, стихи о Гренаде,
это август и звёзды размером с глаза
неразгаданной Золушки, сливы, кинза,
и ведёрко черники на старой веранде…

В лисьей шубке сырая карельская осень,
запах белых грибов, поцелуи в лесу.
Время года любовь. Я стихами спасу
от печали тебя… Календарь перебросим…

Поседевшие травы и ржавые листья.
Грустно – лёгкий морозец, и яблоки на
бесполезной газете, душа, как струна.
Тишина. Умирание. Сумрачно. Мглисто…

Гулко ухают сосны в морозные ночи.
Пышный снег оседает, как мел на доске
ученической. Жизнь на одном волоске.
Что любовь?.. Паутинки летящей короче!..

* * *
Две мокрые скамейки и дорожка,
заваленная хламом увяданья.
Свет фонарей, предвиденье свиданья.
Она придёт и скажет: – Ах, Серёжка,
ты понимаешь?.. – Да, я понимаю…
И пахнет влажным тленом, желудями
и звёздами за тучами над нами.
Я сумку на коленях обнимаю,
как женщину, и думаю: «Не надо
надеяться! Всё выдумка: и зыбкий
фонарный свет, и странные улыбки
прохожих, и чугунная ограда»
Стучит по листьям дождь. Автомобили,
как рыбы, ходят мимо светофора.
Я – соль: я выпадаю из раствора
всей этой жизни невозможной? Или
табличку на верёвочке «закрыто»
в кафе повесят? Ах, душа воскресла
и умерла! Да, не придёт! Убрали кресла,
флажок промокший спрятали «Зенита».
Но нет на счастье твёрдого лимита.
О, Пугачёвой песенка небесна!

* * *
Бывало, сойду на Удельной – весна!
На длинных столах барахлишко:
футболки, кроссовки. Весёлой тесна
армянке палатка. Воришка
толкнёт и карманы мои невзначай
проверит. А там пустовато.
Котлету возьму
в чебуречной «Прощай
желудок». Встречайте солдата!
Оденьте в бэушные джинсы меня,
в поношенный свитер тайландский!
Любовь для того мне, возможно, дана,
чтоб я идиотские сказки
рассказывал. Хочешь не хочешь – иди
доказывай, кто в Эльсиноре
размахивал шпагой! А жизнь впереди
и бед пресловутое море.

* * *
Снег засыпал ступени
к почерневшей Неве,
и крылатые тени
мельтешат в синеве.

И садится светило
за кирпичной трубой,
чтобы краски хватило
красной и голубой.

Тени ближе и чётче:
с неба – порх! – купола.
Бедным грешникам, Отче,
подари зеркала,

где бы – высшая милость –
правда выше, чем ложь,
и стекло не мутилось
в наползающий
дождь.

* * *
Как пёрышко
роняет с башни Ньютон,
судьба меня роняет. Я стою
у костерка и думаю: «Запутан
вопрос о смысле». Дятел по стволу
выстукивает звонко, и кислица
белеет под берёзами. А мне,
мне выпало,
возможно, здесь родиться
лишь потому, что в этой тишине
и музыка слышней, и пенье птичье,
и, поглядев с улыбкой в синеву,
здесь понимаешь Замысла величье
и собственное грубое обличье.
А пёрышко летит, и я живу.

* * *
Убеди меня ненАдолго:
«Не проходит жизнь» «Прошла?»
В белый цвет оделась таволга,
как печальная душа.

Очень больно, очень празднично –
сколько горя за тобой!
А в траву ложишься навзничь, но
омут неба голубой.

Ниже – видишь? – ель колючая:
всё сгодится на венки.
Так лежишь, с тревогой слушая,
как идут товарняки.

Может, всё сейчас закончится?
Но шагает – не умрём,
друг мой! – радости разносчица,
письмоноша с пузырём.

* * *

Дивный, странный мир! И доказывал Галилей:
о, любовь – поразительно – всё, что надо!
Утопает сосновая тишь во мгле,
роща – стройная, древняя колоннада.
Котелок с картошечкой на столе.
Наплывает облако хвойного аромата.
Мы недаром смотрели в земную близь,
кирзачами дороги страны топтали.
Ах, мечты, мне кажется, все сбылись!
Солнце катится огненной решкой вниз,
и тускнеют седые лесные дали.
Лик луны отразила речная гладь,
гулко эхо за мной повторяет звуки.
А покамест на брёвнышко рядом сядь,
согревай, как тысячи-тысячи лет назад,
кружкой чая озябшие, в цыпках руки –
буду, буду я нежные целовать!

* * *
По просеке иду – земля упруга,
за соснами синеет озерцо.
Вот под ногами мокрая лещуга,
слепни оголодавшие в лицо
кидаются. А мне-то что за дело?
В продажные такие времена
счастливый дом, весёлая жена
есть у меня! Не Андерсон Памела,
не Анжелина Джоли, а сама
Шушарочка! И вышка МТСа
виднеется над лесом, и уже
последний штрих – Звоню тебе из леса!
Ты слышишь? – Что, Серёжа?… – ОБЖ –
наличие к Шушарам интереса!..

* * *
– Что ты, жёнушка?.. – Холодно, сыро, мглисто…
– Чай лесной заварим – брусники листья,
зверобой добавим и золотой
корень. А может быть, мы с тобой
неудачная пара?… – Ну, в смысле, слишком
озабочены звуками – барахлишком
звонких рифм неточных?.. – А я люблю
и тебя, и малую мошку, тлю,
птицу бойкую, облачко кучевое,
и рыбалку осеннюю с ночевою:
ельник, словно в холодное молоко
погружается, тянутся далеко
перелётные гуси, туман клубится…
Ты, моя Шушарочка, баловница,
тоже эта природа, лесная ширь,
ты – Карелия, Коми, Байкал, Сибирь,
всё, что можно представить, всё то, что зримо,
и в туман уходящая
струйка дыма…

 

* * *
Распушил хвостище – дока
в карасях – котяра рыжий,
Яркий Сириус над крышей,
всё следит, как божье Око,
чтобы лампа одиноко,
тени леса растворяя,
свет лила у нас на кухне,
чтобы мы с тобой, родная,
всё прислушивались: ухнет
или нет сова? До дна я
чтобы жуть испил, демьянки
чтобы я на сковородке
приготовил бы в сметанке
в этой сумрачной Слободке,
где одни кресты и пьянки,
где звучит
твой голос кроткий
бедной неба поселянки.

* * *
Как белая волчица на болото,
пришла непобедимая зима.
От этой тишины сойдёшь с ума.
Не пишется. Пройдусь до поворота.

Почём, судьба, твои медвежьи ласки?
Не ты ли мне дана в поводыри?
Из этой – ох! – заброшенной дыры
уехать бы назад – на бурный Каспий!

Но Малый ковш подсвечивает зимний
пейзаж ночной, где ельник занесён,
и сумерки таинственны, как сон,
и дым костра, и снега отблеск синий.

Я на поляне зябнущие руки
тяну блаженно к жаркому огню:
«О, знаешь, никого я не виню
за эту жизнь – за всю тоску и муки.

Да будь я сам, как тысяча юристов,
а хлеб на прутик тонкий насадив,
всё принимаю: мир земной правдив
и, точно пляска пламени, неистов».

* * *
Когда оборвётся сердечный
последний, слабеющий ритм,
и Путь мне откроется Млечный,
и Спарты законы, и Рим,
и всё, что когда-нибудь будет,
и всё, что исчезло во мгле,
и пьяная парочка в Суйде,
и ржавые клады в земле,
тогда, облака раздвигая,
над миром угрюмым кружа,
о девочка, лгунья, душа,
ты вспомнишь ли дом, дорогая?

Share
Статья просматривалась 1 136 раз(а)

6 comments for “ЖИЗНЬ БЕЗ РЕТУШИ. Ч. 5. Никаких подвигов.

  1. Александр Биргер
    19 ноября 2016 at 4:25

    Сергей Николаев
    * * *
    Тихо шепчет лес дремотный
    и роняет шишки
    на зелёный мох болотный,
    на ковёр из шикши.

    Дождевой воды, волнушка,
    предложи от жажды!
    – Сколько жить ещё, кукушка?..
    И ответит дважды.

    Видно, что-нибудь да значит
    этот счёт неточный.
    Белка семечко припрячет
    жизни одиночной.

    Сверху кружится непарный
    лист янтарно-жёлтый.
    Разве я – неблагодарный
    человек упёртый?

    Пну ногой валежник, плюну.
    Сырость каплет с веток.
    Мне бы дом, жену-шалунью,
    трёх весёлых деток!

    Не случилось – чёт на нечет –
    лишь туман клубится.
    Тихо лес дремотный шепчет
    и роняет листья.

    * * *
    Дача, свет керосинки, стихи о Гренаде,
    это август и звёзды размером с глаза
    неразгаданной Золушки, сливы, кинза,
    и ведёрко черники на старой веранде…

    В лисьей шубке сырая карельская осень,
    запах белых грибов, поцелуи в лесу.
    Время года любовь. Я стихами спасу
    от печали тебя… Календарь перебросим…

    Поседевшие травы и ржавые листья.
    Грустно – лёгкий морозец, и яблоки на
    бесполезной газете, душа, как струна.
    Тишина. Умирание. Сумрачно. Мглисто…

    Гулко ухают сосны в морозные ночи.
    Пышный снег оседает, как мел на доске
    ученической. Жизнь на одном волоске.
    Что любовь?.. Паутинки летящей короче!..

    * * *
    Две мокрые скамейки и дорожка,
    заваленная хламом увяданья.
    Свет фонарей, предвиденье свиданья.
    Она придёт и скажет: – Ах, Серёжка,
    ты понимаешь?.. – Да, я понимаю…
    И пахнет влажным тленом, желудями
    и звёздами за тучами над нами.
    Я сумку на коленях обнимаю,
    как женщину, и думаю: «Не надо
    надеяться! Всё выдумка: и зыбкий
    фонарный свет, и странные улыбки
    прохожих, и чугунная ограда»
    Стучит по листьям дождь. Автомобили,
    как рыбы, ходят мимо светофора.
    Я – соль: я выпадаю из раствора
    всей этой жизни невозможной? Или
    табличку на верёвочке «закрыто»
    в кафе повесят? Ах, душа воскресла
    и умерла! Да, не придёт! Убрали кресла,
    флажок промокший спрятали «Зенита».
    Но нет на счастье твёрдого лимита.
    О, Пугачёвой песенка небесна!

    * * *
    Бывало, сойду на Удельной – весна!
    На длинных столах барахлишко:
    футболки, кроссовки. Весёлой тесна
    армянке палатка. Воришка
    толкнёт и карманы мои невзначай
    проверит. А там пустовато.
    Котлету возьму
    в чебуречной «Прощай
    желудок». Встречайте солдата!
    Оденьте в бэушные джинсы меня,
    в поношенный свитер тайландский!
    Любовь для того мне, возможно, дана,
    чтоб я идиотские сказки
    рассказывал. Хочешь не хочешь – иди
    доказывай, кто в Эльсиноре
    размахивал шпагой! А жизнь впереди
    и бед пресловутое море.

    * * *
    Снег засыпал ступени
    к почерневшей Неве,
    и крылатые тени
    мельтешат в синеве.

    И садится светило
    за кирпичной трубой,
    чтобы краски хватило
    красной и голубой.

    Тени ближе и чётче:
    с неба – порх! – купола.
    Бедным грешникам, Отче,
    подари зеркала,

    где бы – высшая милость –
    правда выше, чем ложь,
    и стекло не мутилось
    в наползающий
    дождь.

    * * *
    Как пёрышко
    роняет с башни Ньютон,
    судьба меня роняет. Я стою
    у костерка и думаю: «Запутан
    вопрос о смысле». Дятел по стволу
    выстукивает звонко, и кислица
    белеет под берёзами. А мне,
    мне выпало,
    возможно, здесь родиться
    лишь потому, что в этой тишине
    и музыка слышней, и пенье птичье,
    и, поглядев с улыбкой в синеву,
    здесь понимаешь Замысла величье
    и собственное грубое обличье.
    А пёрышко летит, и я живу.

    * * *
    Убеди меня ненАдолго:
    «Не проходит жизнь» «Прошла?»
    В белый цвет оделась таволга,
    как печальная душа.

    Очень больно, очень празднично –
    сколько горя за тобой!
    А в траву ложишься навзничь, но
    омут неба голубой.

    Ниже – видишь? – ель колючая:
    всё сгодится на венки.
    Так лежишь, с тревогой слушая,
    как идут товарняки.

    Может, всё сейчас закончится?
    Но шагает – не умрём,
    друг мой! – радости разносчица,
    письмоноша с пузырём.

    * * *
    Дивный, странный мир:
    о, любовь – это всё, что надо!
    Утопает сосновая тишь во мгле,
    роща – стройная, древняя колоннада.
    Котелок с картошечкой на столе.
    Наплывает облако хвойного аромата.
    Мы недаром смотрели в земную близь,
    кирзачами дороги страны топтали.
    Ах, мечты, мне кажется, все сбылись!
    Солнце катится огненной решкой вниз,
    и тускнеют седые лесные дали.
    Лик луны отразила речная гладь,
    гулко эхо за мной повторяет звуки.
    А покамест на брёвнышко рядом сядь,
    согревай, как тысячи-тысячи лет назад,
    кружкой чая озябшие, в цыпках руки –
    буду, буду я нежные целовать!

    * * *
    Распушил хвостище – дока
    в карасях – котяра рыжий,
    Яркий Сириус над крышей,
    всё следит, как божье Око,
    чтобы лампа одиноко,
    тени леса растворяя,
    свет лила у нас на кухне,
    чтобы мы с тобой, родная,
    всё прислушивались: ухнет
    или нет сова? До дна я
    чтобы жуть испил, демьянки
    чтобы я на сковородке
    приготовил бы в сметанке
    в этой сумрачной Слободке,
    где одни кресты и пьянки,
    где звучит
    твой голос кроткий
    бедной неба поселянки.

    * * *
    Как белая волчица на болото,
    пришла непобедимая зима.
    От этой тишины сойдёшь с ума.
    Не пишется. Пройдусь до поворота.

    Почём, судьба, твои медвежьи ласки?
    Не ты ли мне дана в поводыри?
    Из этой – ох! – заброшенной дыры
    уехать бы назад – на бурный Каспий!

    Но Малый ковш подсвечивает зимний
    пейзаж ночной, где ельник занесён,
    и сумерки таинственны, как сон,
    и дым костра, и снега отблеск синий.

    Я на поляне зябнущие руки
    тяну блаженно к жаркому огню:
    «О, знаешь, никого я не виню
    за эту жизнь – за всю тоску и муки.

    Да будь я сам, как тысяча юристов,
    а хлеб на прутик тонкий насадив,
    всё принимаю: мир земной правдив
    и, точно пляска пламени, неистов».
    :::::::::::::::::::::::::::::::::::::
    «Да будь я сам, как тысяча юристов»
    как дюжина негров-китаев
    . . . . . и ТО — без унынья и лени
    прочёл ТО, чТО — С.НИКОЛАЕВ 🙂

    • Александр Биргер
      19 ноября 2016 at 4:58

      варианТЫ

      С.Н.
      Да будь я сам, как тысяча юристов,
      а хлеб на прутик тонкий насадив,
      всё принимаю: мир земной правдив
      и, точно пляска пламени, неистов».
      :::::::::::::::::::::::::::::::::::::
      «Да будь я сам как тысяча юристов»
      как дюжина негров-китаев
      и то — без унынья и лени
      прочёл всё, что — С. НИКОЛАЕВ

  2. Александр Биргер
    17 ноября 2016 at 1:28

    Вот и 4-ый неотвеченный (пока) комментарий:
    Проза ваша мне тоже нравится. Всё, что вы написали в эл. письме,
    если это — ваше письмо, в общем , — ч е п у х а. Мне не привыкать, что-то вам померещилось, и я не смог доказать обратного. Не беда, стихи у вас выход

  3. Александр Биргер
    17 ноября 2016 at 1:20

    Уважаемый Сергей!
    Получил сегодня эл. письмо с текстом, похожим на ваш.
    Если Вас интересуют мои работы , они все — в Блогах.
    В Гостевой — только комментарии.
    Не уверен в том, что письмо — ваше, так как вы не отвечаете на мои комментарии. в вашем блоге. Это — третий, неотвеченный.
    Блоги — наше всё 🙂 ,
    чем богат, тому и рад.
    Недавно получил письмо из Израиля — в Блогах.
    Частную переписку о делах в ж-ле «7 искусств» не веду.
    Ни к чему, секретов у меня нет, ни производственных, ни других. Моя частная жизнь для интернета никакого интереса
    не представляет.

    • Сергей Николаев
      17 ноября 2016 at 13:29

      Александр, письмо было моё. Мне показалось, вы что-то недоговариваете, когда писали про мою прозу. Вы ведь её не дочитали почему-то, правда?
      Кстати, вышел роман Марата Басырова «Жезеэл», где большая глава про меня и мою жизнь. Так вот, Басыров все переврал и в целом как-то увидел меня плоско и не так, как есть на самом деле. Потому и надо было написать эту автобиографическую прозу — вышло точно лучше, чем у Басырова. А на комментарии не отвечаю по той простой причине, что не хватает на это сил — у меня не просто плохое здоровье, а очень плохое.

      • Александр Биргер
        18 ноября 2016 at 4:12

        Сергей, обещаю ответить на все вопросы; прочту ли роман Марата Басырова «Жезеэл», не збаю. Предпочитаю читать вашу прозу.
        И стихи. Теперь, когда я знаю больше о вашей жизни, мне кое-что
        прояснится. Не знаю, что и пожелать. Разве что — вдохновения и равновесия духа и — до встречи в Блогах «7-ми искусств».

Добавить комментарий