ЖИЗНЬ БЕЗ РЕТУШИ. Ч. 4. Ухабы и завалы.

Часть 4. УХАБЫ И ЗАВАЛЫ

* * *
А клёны стоят, увядая огнисто.
Иду на колодец – пустая канистра
в руке, в голове всероссийский, густой
туман. А навстречу в китайской ветровке
соседка с конвертом – Ватагину Вовке
всё пишет на зону – любовь или, ой,
не знаю, какая напасть приключилась,
но только осенняя даль замутилась
холодным и мелким дождём. И сама
судьба Антониной играет. А где-то
летит неизвестная чудо-планета,
где горе – не горе, тюрьма – не тюрьма,
где может быть, нас и простят… Сигарета
в руке у соседки, бумага конверта
и, в сущности, сложных романов тома!..

* * *
Как наотмашь по яйцам серпом,
«ёб твою» по ушам резанёт –
продавщица звереет в сельпо.
Только Вовка не спорит. И вот
две литровки, и синий горит
якорёк у него на руке.
Что за удаль! Ого! Что за прыть!
И на закусь орешки в кульке…

А наутро на раз укротит,
обраслетит мудак-старшина,
Вовка снова подпишет бушлат
едкой хлоркой в краю, где зима,
где конвой, где метели кружат,
где зловещие звёзды дрожат,
и мерцают, и сводят с ума.

Баю-баюшки, баю-баЮ!
Ах ты, родина-мать, ёб твою!

* * *
– Эй, куда же ты
сало кусками лопать?..
– Что важнее хлеба одна любовь,
говорил нам когда-то мудрец Ли Бо –
ты согласен, Михалыч?.. – Ёптыть,
ну конечно, согласен… А то я помню,
хоронили мы это… того… Афоню.
Всё копил он и помер. Не пил мужик,
жил ***во – так не живут бомжи!
Мы-то думали: жадный такой. Но Лёха
Шатуновский быстренько, ну, в комод,
и глядим – там квитанции: перевод
к переводу – на пять миллионов, эх ма!
Всё Петру Афанасьевичу. Дела.
Сыну значит. А ты говоришь… Цела
голова и ладно. Не то потеха:
то поженятся, то разведутся – дурь,
чепуха. А иди оно всё в манду!
Наливай-ка шило – канистра вона!
Два по двести хлопнем-ка за любовь!
Так Ли Бо, говоришь?.. – Говорю: Ли Бо.
Говорю: Севилья, Мадрид, Верона!..

* * *
Забытый посёлок Житково.
Выходишь в дождливое Нечто.
– Здорово, Михалыч!.. – Здорово.
Блинков хорошо бы напечь-то!..

А там, за домами, у речки,
в тумане молчат, как солдаты,
то ельника хмурые свечки,
то зверь-мухомор конопатый.

Посмотрит Михалыч весёлый
глазищами русского беса:
– Э-ёп, портвешок-то за школой
мы квасили с Пашкой у леса.

А то! Малохольные нешто?
За Русь! И за Клавку! За сына!..
Болото. Дождливое Нечто.
Трескучий валежник. Трясина.

* * *
У позёмки лёгкая побежка,
снеговой искрящийся подбой.
Сын соседский маленький Олежка
саночки таскает за собой.
И совсем не холодно в китайской
курточке ему, а впереди
жизнь, увы, стоит с медвежьей лаской,
с дырочкой, простреленной в груди.
Или, может быть, она с парашей,
с вышками, с баландой… Ни фига,
он в семье ответственный и старший,
и отец (кликуха Шлёп-нога)
третий срок мотает. А в бутылку
мать кладёт – ну, может, на крайняк –
мелочь. Пригодится! По затылку
стукнут за сараем, и мертвяк
будет на столе лежать обмытый,
будет мать снотворное глотать…
Снег летит на Господом забытый
сельский «супермаркет» – благодать!

* * *
Картошкой торгует в сельмаге Татьяна –
и фишки берут, и дешёвое пиво –
а жить – это трудно, а жить – это странно,
и хочется счастья, и чтобы красиво.

Но дома мужик за бутылкой «Сливянки»
орёт, что к чертям надоела собачьим
жена и работа, бушлат и портянки:
«Танюха, давай-ка борща замастрячим!»

А сын… этот вовсе забросил уроки:
«Где, – спросишь, – гулял?» –
«Тусовался с Митяем».
Какой-то у жизни подходец жестокий,
и кажется: автор её невменяем.

Но есть ещё всё-таки, есть воскресенье –
блинов напекут и усядутся чинно.
И думает Таня: «Какое везенье,
что это любовь – и совсем без причины».

* * *
На лопухом заросшем пустыре
в упор из пулемёта на заре
пока нас, как врагов, не убивают,
но душно жить, и слёзы выступают,
когда про Гальку думаю, про то,
как вечером из нашего сельпо
она выходит: сумка с картофаном
и сапоги кирзовые, Иваном
подаренные – женский всё же день!
А дома сын – со школой мутотень:
как хочешь, а купи ему учебник!
Не напастись на это лишних денег,
но ехать в город – глупая мечта:
электропоезд «Ласточка». Не та,
которая свила гнездо под крышей,
а знак цивилизации, прибывшей
из космоса далёкого угла –
пронзает лес, как швейная игла!..

Пойду кирну с Михалычем – упруги
всё так же тут мучительные вьюги,
белее, чем русалки молоко.
Бог высоко, столица
далеко.

* * *
Мела пурга на Рождество –
кругом ухабы и завалы!
Семь дней забвенья вещество
все пили и про свадьбу Аллы
до хрипа спорили: «Максим
невесте выроет могилу?»
А после сделалось косым
всё до звезды, и лишь насилу
к утру девятого числа
охолонули, аки звери.
А над посёлком небеса
так безысходно розовели.
Младенец плакал и глядел
на землю узников поддатых,
и звёздный выводок редел
средь облаков –
средь клочковатых.

* * *
Бутылка сомнительной водки,
Кремлёвская к ней колбаса.
От финской земли до Чукотки
снегами заносит леса.

О Сталине спорим, о Марксе,
о том, что работа – не мёд,
так словно мы где-то на Марсе
разбили родной звездолёт.

Лишь ветер бросается белый,
сводя астронавтов с ума.
Лишь мечет зловещие стрелы
в окно озверевшая тьма!

Там вихрей дикарская пляска,
стихии ночной бандитизм.
Нарезана ровно колбаска –
эх! – подняты стопочки… Жизнь…

* * *
Тайги дворец семипалатный
он, обходя, в два пальца свищет.
Он – беглый псих неадекватный!
Не ветер – чудище! Ветрище!

Выходят школьники из дома,
слегка нетрезвые от пива.
Темно, как в заднице у гнома,
как в тесных рамках коллектива.

Сидит на мусорке ворона,
в лесу метельном воют волки,
и, словно Око Саурона,
фонарь единственный в посёлке.

* * *
То белый, а то и лавандово-синий
заснеженный лес молчалив, и горит
над ним одинокое солнце пустыни,
и «пазик» простуженный мимо гремит.
На заднем сиденье слипаются веки
под рокот мотора, чужой разговор
о том, что звериная суть в человеке.
А я бы добавил, что божья – раствор
восторга и ужаса в маленьком теле,
а то и печали, когда пелена
метели закроет дорогу (хотели
вы счастья? А вот вам Россия – страна,
в которой сгорает душа, как лучина).
И крепко вцепившись в тяжёлый мешок,
я слышу: – У жизни какая причина?..
– Смеёшься, Михалыч? С утра портвешок!..

* * *
От мужа-алкоголика двоих
мальчишек родила. Какой-то псих
подбил его на кражу. Муж уехал
десятку отбывать под Воркуту.
Мальчишки подросли. Она жратву
с работы приносила – вот потеха –
из дома престарелых, где была
раздатчицей. Болела голова
о будущем, но время быстротечно.
И вот старшой принёс уже траву,
а младший пиво с тоником. «Живу, –
подумала она, – как в огуречном
рассоле чёртик маленький бодун!»
Да так вот и накликала беду:
братишки изнасиловали Машу,
соседскую девчонку… Ну, потом
пошла платить – замяли. Но нутром
она-то понимала, что за нашу
вот эту жизнь придётся отвечать
в посёлке, где ни бани, ни врача,
ни по литературе педагога.
Зато шумели сосны и ольха,
и было так недолго до греха,
и в лес вела раскисшая дорога.

* * *
В доме крики: – Я-то невъебенный!..
– По хую мне, понял ты, по хую!..

Горько. Одиноко. Затоскую.
Тошно мне за краем ойкумены.
Ночь как ночь – холодная. В такую
бритвой хорошо порезать вены.

Обнаружат тело на рассвете,
скажут: – Дописался, бедолага!
Всё скрипит фонарь – гуляет ветер.
Ни души. Залаяла дворняга.

Постою – на звёзды поглазею.
Вспомню сына – сын меня не знает.
Вспомню друга – умер… Пожалею,
что бывает жизнь, как не бывает.

От неё, казалось бы, чего бы
ожидать – всесильная свирепа!
Но, пожалуй, эту – высшей пробы –
надо до конца дожить – до Неба.

* * *
Ходит-бродит
дождик меленький
по посёлку там и тут.
На войну в безумном телеке
смотрят жители, живут
непонятным чем-то – озером,
огородами, лесной
пищей, дети – Гарри Поттером,
делать нечего – зимой.
А когда сойдутся несколько,
всё о трупах говорят.
То у них от горя – петелька,
то напитки – все подряд.
Трое умерло – четвёртого
откачали. Таракан
дали кличку. Ходит он того…
обещает: к облакам
скоро все мы в путь отправимся.
Нет в прокуренном мозгу
то ли косинуса-тангенса,
то ли тормоза. Угу,
видно, гикнемся –
забанимся!

Share
Статья просматривалась 622 раз(а)

Добавить комментарий