ЖИЗНЬ БЕЗ РЕТУШИ. Ч. 3. Геополитика Сфинкса.

Часть 3. ГЕОПОЛИТИКА СФИНКСА

* * *
Плоть побеждает душа, чтобы в горе своём одиноком
времени ход отразить, донкихотствуя, но не сгорая.
Небо стоит надо мною, как мать над убитым ребёнком.
Стужа, и хмурые сосны, и снег без конца и без края.

Можно пойти на Восток, например,
или можно на Запад,
воду живую и мёртвую взять и бестрепетно выпить.
чтобы прозреть, чтобы выплакать
честно больные глаза над
этой несчастной землёй,
где Кутузов, Раевский, Столыпин,

где мертвецы вопиют, но живые завидуют мёртвым,
где героизма и подлости так бесконечны примеры.
Хмурые сосны, и снегом, сквозь небо протёртым,
Бог засыпает наш мир. Ассирийцы кричат и шумеры

на городских площадях, и кончается век интернета.
Липкая тьма расползается так на равнинах российских.
Люди опять надевают звериные шкуры, и где-то
имя в расстрельных моё фигурирует каменных списках.

* * *
Безумны все, безумно всё: сырые
стихи на сайте, мрачные дела
судебные, мужчины голубые
и розовые женщины, тела
безумны и замученные души,
и климат ненормален, и слова
политиков, и войны. Но не лучше
и мы с тобой – дурная голова
нам не даёт покоя, и несётся
планета в неизвестность… А пока
смотри на это дерево, на солнце,
на облако – такие облака
бывают только осенью, в погожий,
весёлый день. И в голову придёт,
что все в порядке:
сумрачный прохожий,
и женщина губастая, и тот
ребёнок с телефоном, и старуха
накрашенная… Господи, а я
зачем терзаю чей-то орган слуха?
Не потому ли бедная Земля
качается и ось поскрипывает глухо?

* * *
Сейчас нас могло бы уже миллиард или два
на райской земле… Но и больше прокормит она.
Она-то прокормит, да что-то болит голова,
да что-то в проекте реформы,
зачистки, война.

Какой-нибудь Ленин опять нас пошлёт по степям
с тачанками сеять в татарский, густой чернозём
кругом черепа да берцовые кости, а там
убить человека легко – даже можно
гвоздём.

И будем друг друга мочить, а быть может, копать
лопатами вновь Енисейско-Каспийский канал.
А там и доносы строчить надоумят опять –
Иосиф не зря миллионы
в тайгу загонял!

И снова строительство ГЭС, депутатов Совет,
и снова ослепнем на площади Красной от слёз.
А может быть, нас научили за тысячу лет,
что плоть хорошо заменяет
коровий навоз?

* * *
То-то горечь русская,
чистый, в общем, спирт!
А ель, как щука узкая,
вверху звезда горит.

Ой, конфетки-шарики,
серпантин цветной,
да всё хохочут нарики
под окном зимой!

Всё смолят на лестнице
папироски «кент»,
но «довольны беженцы»
скажет Президент.

Ох, ёлочка-дефолочка,
огненная жуть!
Ты не ври нам, Вовочка,
про особый путь!

Русская Гражданская,
кровушка рекой…
Ай, песня хулиганская,
а нет у нас другой!

* * *
Это же адская зомбомашина –
ум постепенно заходит за разум!
Штаты бунтуют, горит Украина,
три террориста убиты спецназом.

Трупы и трупы – цветные картинки
из подсознания лезущих страхов –
пуд героина нашли у блондинки,
брошен ребёнок – ликует Малахов.

Рухнул вокзал, дорожают продукты,
мальчик ногами убил инвалида,
два триллиона украдены – ух ты!..
Лучше бы, взять, и принять цианида!

Или шнурком удавиться без мыла?
Кинуться, что ли, отважно под поезд?
Впрочем, и жизнь иногда – это сила
страшная, как пробуждённая совесть.

* * *
Побывать на зловонной и тлеющей свалке –
на экране с утра, разжиревший от трапез,
депутат нас морочит какой-нибудь жалкий
или крутится ролик убогий про памперс,
про систему очистки воды, папиросы,
про матрасы, про средства сжигания жира…
Но сугроб, где ночуют в буран эскимосы,
по сравнению с этим – уют и квартира,
по сравнению с этим безумие – праздник.
И страдает в эфире народ безголовый –
на трубе нефтяной очарованный всадник,
безоглядно летящий сквозь морок бредовый!

* * *
Козни какие нам строит Америка?
Где разорвало кого-то в куски?
Вера Петровна сидит возле телека,
думает думу и вяжет носки.
Хочется выть. Наступает истерика.
Боль безобразно сдавила виски.

Внука убили, а дочка в Германии,
муж удавился по пьянке в хлеву.
Ну и соседки – две старых пираньи,
всё у них плохо: ду-ду-бу-бу-бу.
Всё-то рассветы июльские, ранние,
всё-то Малахов, тоска, Голливуд.

Время летит – эта быстрая ласточка,
тонкие спицы мелькают в руках.
Нет ни журнала, ни старого тапочка,
чтобы прибить древоточца-жука.
Что же ты плачешь-то,
рыбонька, лапочка,
ролик про памперсы крутят пока?

* * *
Словно бы инопланетное Нечто,
встал борщевик.
Ленин залез так выкрикивать речь-то
на броневик.

И понеслось, и завыло, и снегом
всё замело.
Больно порядочным быть человеком
и тяжело.

Что у нас есть? «Доширак» и «Lacoste»?
Малахов и быт?
Не с кем тоской поделиться и просто
хочется выть.

* * *
Что такое Россия? Да так, ерунда,
два-три города крупных, куда из Китая
всё, что нужно, везут. Что же люди?.. Ну да,
так живут, про ментов и красавиц клепая
идиотские книжки. Почти ничего
не осталось в России от родины нашей.
Выйдешь в поле пустое: «Ого-го-го-го!
Эге-гей!» Никого. Ничего. Только кашель
разбирает от пыли. Ржавеет комбайн
на обочине, и в голубеющем небе
виден след самолёта, в котором Дубай
посмотреть улетают сограждане. Где бы
нам ни быть, лишь бы родине
крикнуть: «Прощай!»

* * *
Что же вы, дорогие земели?
Хоть шаром покати на полях!
Всё похерили – всё, что имели.
Только свалки в густых лопухах.

Вся страна, как большая помойка,
догорая, дымит и смердит:
пирамида, откат, Перестройка,
аудитор, чиновник, бандит.

Инвалид, замерзая в обносках,
заголивши обрубок, нелеп,
и какие-то суки в киосках
водку нам продают, а не хлеб.

* * *
Жутко, набожно и странно
спит страна моя родная.
Пыль. Грунтовка. То “нисcана”,
то “тоёты” мощь стальная.
По обочине тележку
катит житель краснолицый –
мат с молитвой вперемежку,
церковь рядом с психбольницей.
Он спешит: «Делишки плохи –
водка есть, но нет на пиво!»
А вокруг поля заглохли:
борщевик, лопух, крапива.
Без конца простор, без края –
вдалеке церковный купол!..
Это Марса даль земная!..
Это вам не Гваделупа!..

* * *
Получавший неслабо
инженер, а теперь
лишь бесправная баба
со стола (made in Tver)
продаёт барахлишко
по десятке за всё.
Но пронзает пальтишко
и швыряет в лицо
ветер дождь леденящий.
Вот, не чувствуя ног,
баба сядет на ящик –
то надкусит пирог,
то перчаткой из шерсти
трёт застуженный нос,
то танцует на месте,
проклиная артроз,
и рванувший Чернобыль,
и внезапный Развал:
«Эх, в Париж хорошо бы,
где никто б не узнал!»

* * *
Броня крепка, и страна побеждает врагов повсеместно.
Президента характер крут. Солдаты шагают в ногу.
Воровство пресекается – пятнадцать суток ареста
особо злостным, и Патриарх говорит: «Помолимся Богу!»

Дети в школе изучают менеджмент и другие науки.
В тюрьмах полный порядок, ибо все невиновны.
Инвалиды занимаются спортом – вероятно, от скуки –
на каждой лестнице пандус исключительно ровный.

В больницах больные выздоравливают, как мухи.
Старики наслаждаются старостью, ибо она прекрасна.
Правозащитники иногда погибают, но это слухи.
Танцуют все! И в колбасе иногда попадается бычье мясо.

Даже тигры мочить козлов не хотят! Смотрите,
у нас вегетарианские времена! Ну, кто там
против что-то имеет? Ассистенты! – эй! – уберите
из кадра эту голодную лётчицу! Что она смотрит чёртом?..

* * *
Страшное
солнце оптовых смертей
неугасимо горит над землёй.
Женщины катят в колясках детей,
словно пакеты с холодной золой.

Спи, моё дитятко, баю-баю.
Чьей-нибудь смертью
ты станешь в ночи.
Гадина? Да! Но тебя я люблю,
хоть и пойдёшь ты опять в палачи.

Нож ли засадит мне в сердце братва?
Тело порвёт ли мне пуля дум-дум?
Плещет волна, зеленеет листва:
мир так хорош – так прекрасен и юн!

Можно сказать, совершенен почти,
и наполняются влагой глаза.
Ты, моё дитятко, ангел, прости:
можно бы жить – да похоже, нельзя.

Share
Статья просматривалась 639 раз(а)

Добавить комментарий