ЖИЗНЬ БЕЗ РЕТУШИ. Гл. 2. Хрупкая тайна бытия.

2. ХРУПКАЯ ТАЙНА БЫТИЯ

* * *
Скребёт по бумаге засохший шарик,
молчит фиолетовый вечер лета.
Звезда по стеклу осторожно шарит,
поскольку звезда – рифмоплёта жертва.

А мир, очевидно, почти безумен.
«Почти» потому, что мы, вроде, боги,
и каждый стучит в самодельный бубен,
пускай и живёт, как мокрица в морге.

А небо… ах, небо – глухое ухо
природы, и оной до наших плясок,
как нам до блошиных. Лежит краюха
бескрайней вселенной, и спит подпасок.

* * *
У края поля репейник с пижмой,
разбита трактором колея.
Судьба казалась немного книжной:
я был солдатом, а после я
лежал на Пряжке, потом скитался,
но вот я дома – конец пути.
Напрасно ветер с утра метался
в сосновых кронах – часам к шести
всё успокоилось. Дрозд щебечет,
а ты, о радость моя, мой свет,
сидишь в коляске. Увы, не лечит
ни врач, ни время… Но знаешь, нет
такого дерева здесь, былинки,
которых я не дарил тебе.
И муравьиной с дымком кислинки
вот в этой горькой твоей судьбе
вкус ощущая, слежу, как стая
пушинок белых садится на
твой рыжий свитер. Ах, золотая
стоит небесная
тишина.

* * *
Хочешь знать, какова причина
этой жизни? А если нету?
Луговая желтеет чина,
одуванчиков пух по ветру
разлетается, как сто тысяч
парашютов над ивой козьей,
шелестящей о том, что высечь
нас ленивых пора. Но розой
расцветает закат, и снова,
разбирая от сора просо,
говорим: «Почему корова?
И откуда плотва у плёса?»
Нет ответа, и нет намёка –
дождь подмочит сухое сено,
облака полетят высоко,
тихо-тихо, обыкновенно,
прокукует гадалка трижды,
и окатит смолистой хвоей –
лишь бы ты улыбнулся, лишь бы
стал хотя бы чуть-чуть спокойней.

* * *
Июнь. Тайга. Сидим у костерка.
За наше терпеливое молчанье,
ах, как поют дрозды из ивняка
о вечности на перехват дыханья!

А точно ли на горестной земле
мгновение и призрачно, и хрупко,
и на дощатом, выцветшем столе
в литровой банке вянущая любка?

Так сами по себе легли стихи
легко наутро в книжку записную.
О, веточку задумчивой ольхи,
быть может, небу переадресуют!

* * *
Дожди почти весь месяц моросили,
и затевалось таинство. И вот
глаза земли – озёра – отразили
опоры неба – сосны. – Обормот,
куда привёз? – промолвила певунья,
жена моя, зазнобушка, дичок, –
Медведюшко, задумайся, живу на…
как на другой планете… – А нич-ч-чо,
и здесь живут! – я даже от смущенья
закашлялся. – Любимая, для нас
вся красота, вся музыка. Ну, чем я
тебя утешу? Дивный этот час,
чтоб ты вдвойне серьёзнее, полнее
увидела: зеркальная вода
качает сосны, солнце пламенеет,
цветёт необычайная нимфея,
и длится день. И это
навсегда!..

* * *
Я рыжую сосновую иголку
нашёл в твоих душистых волосах.
Сказать, что я люблю тебя? Что толку?
Земля груба, но в дивных небесах
ты будешь бестелесна и крылата.
И руки, искалеченные здесь,
там выпрямят – ни в чём не виновата
ни перед кем… И кажется, повесь
вокруг дождя косое покрывало
над соснами, над ельником густым,
мы будем думать:
«Счастья нам хватало!»
Летучее и лёгкое, как дым,
оно глядит из омутов озёрных,
из валуна замшелого, пока
нуждается земля живая в зёрнах,
пока летят живые облака
в живой лазури –
в храминах просторных.

* * *
Природы таинственный облик:
зачахшие сосны, ольха,
мошка и заливистый зяблик.
В карманы полезу – труха,
в корзину – и то же. А сына
припомню – мне кажется: «Вот,
глубокая здесь мочажина:
утонешь – никто не найдёт.
Одна застрекочет сорока,
да юркнет полёвка в траву,
и облачко всхлипнет высоко».
Но нет! Я живу и живу:
бреду, раздвигая щитовник,
валежником влажным хрустя
так, словно я главный виновник
распада и роста куста,
а может и факта, что лоси
рванули сквозь лес напрямик, –
всего, чего, кажется, вовсе
назвать не сумеет язык.

* * *
Благоухающий багульник и пушица,
лосиный чёткий след и чахлый плаунок.
И вязнут сапоги, и хлюпает водица.
Не представляю как, но я бы тоже мог
быть, например, послом –
в костюмчике ходил бы,
садился бы в авто и «трогай» говорил
водителю. Но вот… иду сквозь этот гиблый
болотный бурелом. И сколько бы ни крыл
крутым словцом судьбу, а всё-таки достойна
она романа. Так! Задумчивой сосной
любуясь, говорю: «А ты, сестрица, стой на…
на правде, на своей, и не желай иной!»

* * *
Рассвет. Болотных подберёзовиков стайка,
в зелёном сфагнуме чернеет водяника.
Теряется тропа. Сырков и хлеба пайка
лежит в корзине. О, как хочется – до крика –
мне восхититься то болотницей высокой,
то глухо соснами зачахшими, то смело
благоухающим багульником, осокой,
и хищной розовой росянкой, и подбелом.
Да, я рожден на свет из той же самой глины!
Так вот иду, чуть приволакивая ногу
(натёр сапог), но мой восторг необъяснимый,
как музыка, как выдох: «Кто я? Слава Богу,
ещё вчера солдат бесславный и монтажник,
теперь я – берендей замшелый, крутолобый».
Два облака вдали, как две осадных башни,
рассвет выкатывает в небо над чащобой.
Так рвут наискосок пакет с ночной депешей,
так в тёплый день гремит и в середине мая
под ливень бешеный,
внезапно налетевший,
с крыльца в траву
сбегает девочка босая.

* * *
Ровесники стотонных динозавров
и первых птиц рождения, они
как воинов толпа, могучих мавров,
шумят, темны, игольчаты, стройны,
жестокой нашей жизни имманентны,
в кольчугах из чешуйчатой коры.
Их породили здесь антимиры,
далёкие скалистые планеты.

Я погружаюсь в обморок зелёный
туда, где голубая нищета, –
смотрю сквозь эти дивные колонны
на свет звезды, которая – о да! –
горящий глаз неведомого Бога:
всё в мире подчиняется ему.
И целый мир таинственный во тьму
летит на зов серебряного рога.

* * *
Ах, света с вертикалью сочетанье!
Cetraria islandica! Брусника!
Сосновый лес – магическая книга,
где vitis-idaea звучит, как заклинанье.
Так я стою, смущён и околдован,
пармелию сухую узнавая,
а небо надо мною – голубая
стихия меж растеньями и словом.
Там соловей какой-то, как безумный,
выводит небывалые коленца,
и наплевать ему, что был Освенцим,
что по Европе прокатились гунны.

Примечание: vitis-idaea (виноградная лоза
с горы Ида) – латинское название брусники.
Cetraria islandica – лишайник исландский мох
Пармелия – лишайник

* * *
Линнея северная мелкие в лесу
на тонких стебельках развесила цветочки.
А подосиновик красуется на кочке –
в корзину просится: возьми! И ветка навесу
дрожит, качается еловая. Но где-то
синичка тенькнула, и вот быстрей планета
уже вращается – и хлеба, и огня
у костерка в дыму согрело дерзновенье.
Ах, волчье лыко – ядовитое растенье –
стоит растерянно и смотрит на меня:
что я скажу?.. Я повторяю многократно:
– О, эта жизнь светла, светла и благодатна!..

* * *
Могучими и нежными корнями
прижав к себе тепло Земного Шара,
блаженный лес шумит под небесами.

Подводный мир из медленного пара!
Дворцы, клубясь, как зыбкая отара,
перебирают воздух плавниками.

Тогда и я прислушиваюсь: птица
другую птицу выкликает, чтобы
в груди не уставало сердце биться,
а Млечный Путь не угасал. И кто бы
тогда сказал, что, созданный из глины,
я не одно с деревьями, жуками,
с грибницами сырыми – им подобный,
врастающим до самой сердцевины.

Как радуга, играя с облаками,
за муку человеческую нашу,
за всю любовь, за наше окаянство
шуми, мой лес, мой деревянный пращур,
лаборатория воздушного пространства!

* * *
Лес пахнет белыми грибами, тишиной.
В сосновых иглах тонких путается воздух.
С утра в рябиновых горящих ярко гроздьях
шагает дождик осторожный, обложной.

А под ногами восхитительно шуршат
сырые бабочки осеннего ненастья,
и боровик во мху – моей охоты счастье –
у валуна стоит, валежиной прижат.

Упругий корень я подрежу, постою,
держа в руках почти немыслимое диво.
Мгновенной лодочкой спускается красиво
багряный лист, кружась,
на голову
мою!

* * *
Пей дымок и отчаянье – полную кружку –
о, волшебная осень, колдунья, сестра
(береста завивается туго в катушку
и горит негасимо)! Присядь у костра!
Угости нас грибами – потянет согреться
хвойной, искристой вспышкой, рукав опалив.
И взблазнится же (до замирания сердца)
в гуле сосен растаять! А где-то вдали,
словно башни осадные, сдвинулись тучи
к потемневшему лесу, сбиваясь гуртом.
Божий мир прихотливый – ах! –
кажется, лучший
из миров! Но, застигнут на буре, при том
под симфонию этого свиста и рёва
разобьётся до капли, до звона в ушных
перепонках: «Любовь долготерпит». И снова:
«О, любовь! Сочинение счастья в глуши!»

* * *
Как листья осенние, ляжем на влажное лоно
родящей земли, чтобы корни могли опереться
на пласт перегноя, на горько истлевшее сердце.
И снова до неба поднимут зелёные кроны
листву молодую, и скажет прохожий усталый:
«Вы славно шумели, ветвистые, мощные предки!»
И будет весна, и, делясь, меристемные клетки
построят лесные, тенистые тронные залы.

Они для жуков черноусых и птиц перелётных,
а нам, человекам, и звёзд не хватает враждебных.
Но ухают совы в еловых, взлохмаченных дебрях,
покуда старик собирает на кочках болотных
чудесную ягоду-клюкву, и близится небо,
а сердце, как белка безумная, мечется в рёбрах.

* * *
Ночь укутает плотно болото сырой темнотой,
но звезда, указуя на север, засветится дивно,
и шарахнется лось, и лисица промчится по той,
чуть заметной тропе, над которой
висит паутина.

Так сгущается время. И только тревожно трещит
разведённый костёр. И река, стеснена в перекатах,
как волчица, рычит. Всё же угли ещё горячи,
и смолистый меня, густохвойный
баюкает запах.

Шевельнётся едва, проморгавшись на ёлке, сова,
обречённые мыши нырнут в заколдованный вереск.
И придут мне на ум, вероятно, простые слова
о печальной ладье, о душе,
выходящей на берег.

* * *
Звёзд убегающих полна ночная бездна
над головой.
Течёт неспешно трезвая беседа:
– Ну, мир кривой…

– О нет, он, видимо, подвижный, быстрый –
живой весьма…
Дымит нодья, разбрасывает искры,
шумит сосна.

– Ты только вдумайся: мир – это тайна!
Добро и Зло
в нём соотносятся необычайно –
умно зело…

Длиннобородые по кругу тени,
кричит сова.
Старик качается, обняв колени, –
туда-сюда…

Share
Статья просматривалась 960 раз(а)

2 comments for “ЖИЗНЬ БЕЗ РЕТУШИ. Гл. 2. Хрупкая тайна бытия.

  1. Александр Биргер
    14 ноября 2016 at 4:50

    Сергей Николаев
    ———
    … Но знаешь, нет
    такого дерева здесь, былинки,
    которых я не дарил тебе.
    И муравьиной с дымком кислинки
    вот в этой горькой твоей судьбе
    вкус ощущая, слежу, как стая
    пушинок белых садится на
    твой рыжий свитер. Ах, золотая
    стоит небесная
    тишина.
    * * *
    Хочешь знать, какова причина
    этой жизни? А если нету?
    Луговая желтеет чина,
    одуванчиков пух по ветру…
    :::::::::::::::
    никогда не узнать ни причины жизни
    есть и нету ль

    • Александр Биргер
      14 ноября 2016 at 5:07

      С.Н.
      Хочешь знать, какова причина
      этой жизни? А если нету?
      Луговая желтеет чина,
      одуванчиков пух по ветру…
      :::::::::::::::
      никогда не узнать ни причины жизни
      есть ли нет — то неведомо вам и неведомо мне
      — и что же?
      пушинки на рыжий свитер садятся
      и рождаются ваши золотые стихи
      тишина или «звёзд убегающих бездна
      только вдумайся: мир – это тайна! Добро и Зло
      в нём соотносятся необычайно – умно зело…»
      —————————————-
      Спасибо за прекрасные стихи.

Добавить комментарий