НИКТО НЕ ВИНОВАТ, Ч. 4. Да будет воля твоя! Гл. 9. И снова зима.

9. И СНОВА ЗИМА

1.
Мы встали утром – первый снег
лёг на деревья и на крыши.
В глухую ночь, волчицы тише,
он шёл, как первый человек.

В окно глядим: белым-бело,
и вот легла следов цепочка –
тире-тире и точка-точка –
как две морщины на чело.

Ну, здравствуй, время! Это мы
в твоих объятиях медвежьих
живём, как музыка на свежих
черновиках, и до весны
готовы ждать… Чего?.. Не зна…
Точней, всего – всего, что мучит
и восхищает. Кот мяучит
и лижет руки мне…
Зима…

2.
Над уснувшим посёлком седые дымы,
а вокруг зимогорят медвежьи снега.
Говорили когда-то давно: от сумы
да тюрьмы зарекаться не стоит. Тайга
обступила нас тесно дремучим кольцом,
и автобус пропал на дороге ночной.
Лишь сосед забредает с дешёвым винцом,
говорит: – Ё-моё! Тяпнешь, может, со мной?..
– Ну, лады. По чуть-чуть… Чёрт его бы побрал!
Слишком холодно нынче у нас – на краю
самой трудной земли, чересчур серебра
по сугробам рассыпано в этом Раю.
Здесь живут-не живут, но таких кренделей
выдают на-гора, что над этой землёй
никакие законы… – Ну, что же? Налей!…
– За любовь!.. – За неё! По одной!.. – По второй!..

3.
Мы, словно в глубоком и тесном
ущелье, по зимнему лесу
вперёд пробирались на местном,
автобусе так, что отвесу
послушны незримому, встали
деревья вокруг, и лучами
две фары круженье пронзали
снежинок, которые сами
во тьме поглощали урчанье
мотора, что нас убаюкал.
Мы ехали долго в молчанье
сквозь этот таинственный угол
земли первозданной, и громко
вздохнул с облегчением кто-то:
«Глядите, да это ж посёлка
огни за Кузьминским болотом!»

А может быть, только и нужно –
сквозь лес заколдованный ночью,
чудесной, но тёмной и вьюжной,
поездка на родину волчью?

4.
Сосновый лес постреливает гулко,
морозным утром выстужен до звона.
Мышь выскочит растерянно – прогулка
страшна малютке, но и мне резона
нет оставаться здесь. А между сосен
над чёрным великаном, старым лосем,
сияет солнце – ах! – и тихий шорох:
сыпучий, пересушенный, как порох,
снег на зелёных иглах серебрится.
А дома ворох дел: наговорится
по скайпу и скучает хромоножка.
Вернусь, а мне упрёк: – Да ты, Серёжка,
совсем забыл меня?.. – Да нет же! Я-то
люблю тебя по-прежнему – вон снега
принёс, и льда, и ёлку, и понятно:
ты – радости и Альфа, и Омега,
ты – то, что позабыть
невероятно!..

5.
Три девахи из группы  «Виагра»,
словно лярвы,  визжат про любовь.
О, бескрылые ритмы макабра!
Так из нас понемногу рабов
всё пытаются сделать… Не выйдет!
Мы с тобой отключим телебред.
Русской жизни загадочный выверт –
тишина никому не во вред.

Лишь морозный и чистый Сочельник,
оливье и грибы на столе.
Только строгий, серебряный ельник
за окном на метельной земле.
Только тихие-тихие звоны
золотистых стеклянных шаров.
Только свет путеводный, бессонный
ярких звёзд над покоем дворов

6.
Скину старенький тельник,
полежу на снегу.
Про мороз можжевельник
небесам ни гугу.

Ни словца про бумаги,
мировой неуют,
про бомжей и общаги,
где от водки блюют.

Может всё затянуться,
как зашитый порез.
Вот бы мне ломануться
прямиком через лес!

Хрустнут ветки сухие,
и, над миром кружа,
все вселенной стихии
приобнимет душа.

Воздух вдруг потеплеет,
и позёмка на след
ляжет, как в Галилее
на безумие – свет.

7.
Всё на свете люблю и приемлю:
хороводы снежинок, летящих
на родную, усталую землю,
на людей, от тоски одичавших.

Не они виноваты, что много
есть печального в нашей России.
Это звёзды из мрака ночного
прямо в душу глядят непростые,

это в ельнике птица-тетеря,
девять шишек еловых на сдачу.
Но всё так же нас любят и верят,
из тюрьмы ожидают и плачут.

И куда не заглянешь, а, словно
очертания облачных башен,
столь изменчива мира основа,
что чудесен, скорее, чем страшен.

8.
Снег на лапах сосновых тяжёл,
как вечернее бдение тьмы.
На шершавый, извилистый ствол
навалюсь я в объятьях зимы.

До чего же ты въедлива, грусть
о судьбе этой горькой земли!
Помолчу, как мороженый куст,
погляжу на посёлок вдали:

скособочились домики, дым
из трубы, как невиданный змей.
Чешуя – серебро с голубым,
трёхголовый, он смерти сильней.

Вылетает из пасти закат,
из другой – ясноокий Мицар.
В общем, был я когда-то солдат.
Стал теперь я – бессмертен и царь.

Стал собой. А метель замела
всё кругом – даже лес недвижим.
Где в посёлке жена у стола,
хлеб нарезан ломтями, как жизнь,

чай горячий по кружкам разлит,
как звезды убегающий свет.
Только снег, только дали земли,
чистой нежности тысячи лет.

9.
Сыплется, как мокрая извёстка,
с неба снег, и вот уже земля
кружится с неловкостью подростка,
намекает: «Если бы взяла
я тебя в объятия…» Но всё же
ни тоски напрасной, ни обид,
и тепло весёлое под кожей,
и в груди моторчик не болит.

Хорошо, по зимнику шагая,
выдумать полжизни про запас –
в километре, кажется, от Рая,
рядом с Горем… чтоб ему пропасть!

10.
Беззвёздное небо в свинцовых тучах,
суровой земли осторожный запах.
Пожалуй, награда из самых лучших
мне – снег на зелёных сосновых лапах.

И как это важно, что он, простудных
посланец краёв, – разновидность чуда.
О, сколько же надо мне было трудных
таких же вот зим пережить, покуда
не стал я смиренным, как этот белый
задумчивый лес в ледяных оковах, –
сквозь эту чащобу хоть зимник сделай
до вымерших выселков поселковых!

Высокое небо над снежным долом,
промёрзшей земли молодая нежность.
Конечно, мне счастье, что лес в тяжёлом
уборе морозном, где жизнь – безбрежность.

11.
Январским утром Выборг посетив,
привычно ожидаешь электричку
и звонкую, но мелкую наличку
в кармане пересчитываешь – жив!..

Жив – это да, но лишних два часа.
И плов берёшь в дешёвой чебуречной:
в окне пути, зелёный крест аптечный,
мороз насыпал звёзды в небеса.

Там, вероятно, как-нибудь не так
устроено всё то, что после смерти
нас ожидает. Ангелы и черти
туда не попадают – в этот мрак,
где до ближайшей, вдумайся, звезды
лететь, увы, столетия пришлось бы.
А здесь Господь твои любые просьбы
готов исполнить – миску для еды
наполнить пловом. Белые стоят
салфетки, и горчица ожидает,
когда рука, по столику блуждая,
в каком-то сне добавит всё подряд.

Шафраном рис подкрашен, и его
ты разгребаешь вилкой осторожно,
припоминая музыку острожной
вчерашней вьюги… Только и всего.

12.
Но самый камень, лишь коснётся человек,
преображается, и мне всего приятней
воображать, что этот ветер, этот снег
от нежных слов теплее стал и от объятий.

Когда рукой проводишь ты по волосам
моим седеющим, то вьюга затихает.
Она, свирепая, до месяца Нисан
уснёт, как бабочка, а снег пускай порхает

нестрашный, ласковый,
пушистый, как беляк.
Ему и смерти нет, пока мы в поцелуе
с тобой сливаемся. И кажется, приляг
ты с Олоферном спать – спасётся Ветилуя.

Песнь соломонова ещё не родилась,
когда ты трогала божественную арфу,
и эта музыка – таинственная власть
над миром сумрачным,
прельстившим Каиафу.

Share
Статья просматривалась 605 раз(а)

Добавить комментарий