НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 4. Да будет воля твоя! Гл. 6. Преображение.

6. ПРЕОБРАЖЕНИЕ

1.
Шелка июньских трав разгладил вечер,
а я развёл костёр и подкатил
твою коляску, тормоз опустил,
и сосны собрались вокруг на вече.
Они стояли молча и не знали,
что говорить о странных вот таких
двух чудаках, – один, быть может, псих,
да и вторая в здравии едва ли.

Я целовал тебя, как в первый раз,
а после с чайной ложечки короткой
картофельным пюре кормил. Но тропкой
берёзы подходили и рассказ
о нас вели: они, мол, не вполне
с ума сошли, а просто любят воздух,
и небо в облаках, и небо в звёздах,
и жизнь саму, и смерть, и мох на валуне.

2.
Коляску в такие глубокие мхи
с тобой закатил, что по самые оси
она провалилась: – Со мной за грехи, –
спросила, – связался?..
– Э, нет, не дождёшьс-с-си,
сначала поесть бы… Я вытащил хлеб,
сложил костерок, но, ах Господи, всхлипы:
– Серёжа, ты просто… ты просто ослеп,
ведь я… я – развалина… – Ну, не взыщи ты,
сейчас ты согреешься… Вместе подсев
к огню, мы чаёк заварили. А дыма
клубы уходили в еловый подсед.
Я думал: «Судьба. И не всё ли едино –
другой-то не будет…». Над лесом вставал
серебряный месяц, раздвинув рогами
тяжёлые тучи, и где-то сова
задумчиво ухала. Сосны корнями
вонзились в блаженную землю. И сам
я палкой нодью пошевеливал: – Плачешь?
Смотри, это небо распахнуто настежь –
ни смеху не внемлет оно, ни слезам,
пока ты судьбой за любовь не заплатишь!..

3.
Травы коленчатые, солнцерукие сосны,
лёгкие бабочки, трудолюбивые осы,
где угнездится душа, если вашим дыханьем
станет скудельный сосуд земле обречённого тела?
Где пропадает всё то, что горело, мечтало, летело,
воздух ночной сотрясало своим лепетаньем
о первобытном сознании нашем, о звёздах и змеях?
Тихо в лесу. Только где-то кричит водяница,
и бородатая с ветки еловой уснея
пышно свисает. А землю копнёшь – и грибница
белыми нитями тлен оплетает, и рыжий
тащит личинку свою муравей. О, всё ближе и ближе
к сердцу печаль… Но люблю я, лаская,
милая, волосы, чуть раздвоённые гребнем,
сказки твои (как сиротка пошла за медведем),
полуулыбку твою… – О, – говорю, – о, моя золотая,
нет окончательной, непоправимой разлуки!..
Зыблется ткань бытия. Только шорохи слабые, звуки
жизни ночной, и навевает сырая прохлада
сонные думы, а мотыльки, на фонарь налетая,
бьются в стекло. И звёзды дрожат –
виноградины божьего сада…

4.
И белая цветущая нимфея
у берега озёрного, и рдест,
и кажется: уже из этих мест
я не уеду. С юга вдруг повеял
холодный ветер. Шумные осины
простым заговорили языком:
– Ты хочешь заграницу?.. – Вы о ком?
Подумаешь, фонтаны, апельсины
и этот их порядок… А над ёлкой
повисла туча – первые круги
пошли, и вдруг сильнее, и шаги
дождя по тенту зачастили долгой
музЫкою… – Так за каким же бесом, –
вдруг вырвалось, – я плачу? Боже ж мой
Всевидящий, спасибо, что живой!..
И эхо мне ответило над лесом:
– Всеви-сибо-товой-товой-товой!..

Так сердце вдруг, объятья открывая,
вместило мир от края и до края:
и озеро с водою торфяною,
и чагу на берёзовых стволах,
и всё, что было мёртвое и прах, –
всё-всё, что стало истиной живою:
безлюдный дол с некошеной травою,
и рыбу с оттопыренной губою,
и дерзкое моленье на устах…

А небо надо мною, угоревшим,
вдруг треснуло и хлынуло из трещин.

5.
Как плакал на поляне василисник!
Как мята утешала – как сестра!
И одичавший кот явился – хищник
из леса – и уселся у костра.

Я дал ему тушёнки – граммов двести,
но этот кот, видать, не из простых:
зло зашипел, и дыбом встала шерсть, и…
и вот на чёрный бархат высоты
тотчас взошло созвездие Короны,
и в озере плеснула не плотва,
а водяной чешуйчатый, зелёный…
Так мне открылись тайны естества:

и соков незаметные движенья
в растениях, и бражников полёт,
и то, зачем волшебный серый кот
в полосочку, как жизни впечатленья.

6.
Стоял июль. Краснела кровохлёбка,
и густо на лугу белела сныть.
Как ты тогда застенчиво и робко
смотрела на меня! И «пить-пить-пить»
свистел щегол, и реяли стрекозы
над серебристым озером. Но слёзы
блестели на глазах твоих, когда
я говорил, что будем неразлучны,
как музыка и ясная звезда.
А полоз, неподвижный и беззвучный,
лежал на мшистом, чёрном валуне.
Вздыхая, ты спросила обо мне:
– Скажи, а если слово – только шорох,
как если бы листвы осенней ворох
распался под ногами… Я молчал,
и только ветер, с юга налетевший,
густых ветвей смолистые качал
рукопожатья. – Чем тебя утешить?
Есть Нечто, чем не сможем пренебречь.
Что выдаёт в нас душу? Только речь!..

7.
По травинке ползёт косиножка.
Говоришь ты: – Послушай, Серёжка,
вот серьёзно признайся, скажи:
от безумия, зверства и лжи
ты хотел бы – ну – скрыться отсюда?
– Не сейчас… А земля – это чудо:
обомшелая твердь валуна,
родовая лесная страна,
и, над ней пролетая, помашет
чёрным крылышком ветер, приляжет
в луговую траву подремать –
можно плакать тихонько и мять
горицвет, васильки. Но как странно
смотришь в небо, моя несмеяна,
где клубятся, плывут облака –
называется эта река,
на порогах кипя, Грозовая,
Непостижная и Осевая…

Не смотри! Завари иван-чай,
духовитого хлеба вращай
на берёзовом прутике ломтик.
Хочешь, так называй меня: Котик
или Мишка, Топтыгин, ай-яй!
Лишь не надо мне слова «прощай»!

Оставайся, мой свет, на земле,
где готова картошка в золе,
где рубины в костре дотлевают.
Нас любовно в семью принимают
косиножка, сосна, козодой,
и тепло под красивой звездой.

8.
На то они и созданы на свете –
на то,
чтобы всей грудью встретить ветер
и, может быть, на сфагнума ковёр
упасть. А наш с тобой горит костёр
лишь потому, что мы – немного боги.
Достань свои вчерашние хот-доги,
мой ангел, хромоножка, мой секрет!
На прутик надевай! И вот согрет
наш немудрёный ужин, а деревья
бредут, покинув летние кочевья,
в далёкую небесную страну –
куда-то на закат. Не плачь – ну-ну! –
мы жили, как задумано, как надо!
И неба бескорыстная громада
нас укачает в люльках облаков
среди миров, средь этих огоньков,
где бесподобных жизней триллионы.
Пусть! – как собора мощные колонны,
к ним сосны поднимают синеву.
И ты, мой свет, живёшь…
И я живу…

9.
Жаркое лето стоит на страже –
пахнет брусникой, сырыми мхами.
Сон навевающий, ветер влажный
сосен смурных просквозил верхами.

Мог убаюкать бродяжку-зайца,
перебежавшего мне дорогу,
пеночку (ишь, упорхнула, цаца),
но позабыл. Ну и слава Богу!

В эту землицу и лягу, аще
не утону. Так пускай же тело
черви съедят и зверьё растащит –
лишь бы душа, прощена, не тлела!

Лишь бы смиренно земные муки
все приняла, что Господь судил мне:
выборгской чащи ночные звуки,
долгое горе в моей пустыне.

10.
Комариного звона озёрно-сосновое царство.
Как чухонская девушка, прячется солнце – ау! –
но очнувшись душа тишины выпивает лекарство,
чтобы лечь у болота и пёструю слушать сову.

И не то чтобы жутко, а как-то, скорее, волшебно.
Если Пришвину верить (а этот старик не соврёт),
человек с головой погружается в чистое небо
и звезду из колодца в озябшие руки берёт.

Что же станет потом?.. Вероятно, такие же точно
разговоры с тобой над пугающим тьму очагом,
и глубокая чаша лесной, осторожной, проточной,
тихоструйной воды, и уснувшие сосны кругом.

11.
В тучах вифлеемская звезда,
сосны на высоком берегу,
плещется, как сумерки, вода,
камни омывая на бегу.

Я – топор на узком оселке.
Я – полузатопленный челнок.
Бог меня сплавляет по реке,
выправляет душу оселок.

Был я отмороженный солдат –
стал, увы, воистину балбес.
Светлая приснится благодать,
солнечная музыка Небес!

Господи, меня за Сон-травой
Ты пошли в далёкие края.
Может, пролетит над головой
молодость печальная моя?

Share
Статья просматривалась 656 раз(а)

Добавить комментарий