НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 4. Да будет воля твоя! Гл. 2. Я слушаю лето.

2. Я СЛУШАЮ ЛЕТО

1.
Я умолчу про главное… Что толку?
Кому случится быть на небесах?
Откинула спадающую чёлку,
и серебро мелькнуло в волосах.
Увы, седым из них был не один!
Родная, счастье – газ летучий, дым.
Оно повсюду: в домике с балконом,
и в солнечных лучах, упавших на
лицо, на занавесочки окна,
в твоём смешном халатике зелёном,
в улыбке тихой, ласковой пока,
пока моя-твоя тепла рука,
пока ты положила на колени
мне голову и нежно говоришь:
– Я – девочка хорошая! – без тени
кокетства. – Я послушная. Я – мышь!..
– Шушарочка, ну что не утаишь,
так это факт: Миросоздатель – гений!..

2.
Кукушкины
слёзки, да крест петров,
да куст чернотала у края поля.
На перекрёстке семи ветров
двое нас… двое!.. Вольному воля!
Хочешь воды родниковой? Пей!
Любишь – и словно бы небо ближе.
О, моя радость, поедем! Эй,
мы разменяем судьбу в Париже!
Или останемся – будем жить,
про урожай, про тоску балакать,
петь, иногда от обиды плакать,
и человека в себе
хранить.

3.
В сосновой роще ландыши,
как маленькие вкладыши
в большую книгу лета,
и солнце, как монета
из клада византийского.
А я стою и тискаю
на языке три слова:
«Любви первооснова –
страдание». Страдание?
Сосновой рощи здание
костёл напоминает,
и я, как на Синае,
предвидя долю лучшую,
стою и Бога слушаю.

4.
Озеро пить – камышовую чашу
льдистой лазури – одну на двоих!
Плачет кукушка о детях своих.
Ветер ласкает
сосновую чащу.

Пахнет лишайником,
прелью, брусничным
горьким листом
и подсохшей смолой,
и облака над моей головой
в небе плывут, как любовь,
безграничном.

Ствол навалился на ствол, умирая.
Песню оляпка тихонько журчит,
и осторожное сердце стучит,
ритмы вселенной светло повторяя.

5.
Проплывают
сосны – чудо-корабли –
возле голубого глаза-озерца,
облаков обрывки в небе подмели.
Выкатился лунный ломтик из ларца.

Тихо-тихо – слышно, как растут грибы,
приподняв на шляпках палую листву.
Насыпаю сахар – сложностью судьбы
муравьиной тронут – накормить братву.

Вот о зимних вьюгах чтобы погадать,
чутко ёжик Ромка в травах прошуршал.
Господи, какая нежность – благодать!
Отчего же плачет и болит душа?

То ли всё былое обратилось в дым?..
То ли скоро стану дряхлым стариком?..
Полежу под ёлкой – подышу сырым
сумраком, туманом, хвойным холодком.

6.
Я в нехоженом царстве бабы-яги,
в буреломе, в зарослях таволги,
мятлик долго вертел в зубах.
Бор качался, грибами пах,
и пылала нодья трёхствольная.
Котелок уже закипел, но я
в чай добавил сухой чистяк,
сам себя подбодрил: «Всё так!»

Вот спустился к ручью холодному,
подивился мирту болотному,
и протёр котелок травой:
– Боже мой, спасибо – живой!..
А в ответ в самой чаще сумрачной
крик раздался совы полуночной,
что-то ухнуло, затряслось,
вышел чёрный, огромный лось –
вдруг потёрся рогами влажными,
посмотрел глазами бесстрашными
и пропал. Только ель тряхнул.
Лес шатнулся, скрипнул, вздохнул.
Я задумался – взгляд к Медведице
покатился, словно по лестнице,
по сосне рукастой – к мирам.
Лес мой, лес,
деревянный храм!

7.

Рядом в ельнике вдруг затрещало
и обрушилось грузно. А я
на коленях твоих одеяло
осторожно поправил: – Жива?
Испугалась?..  – Да что ты, ни грамма!
Мы, Медведик, – душа, а не прах…
На смолистых плясало дровах,
извиваясь, янтарное пламя.
– А ведь с этим, Шушу, не поспоришь,
но ежа бы колючего – да? –
хорошо накормить бы сперва!..
Улыбнулась немного. Всего лишь.
Улыбнулся и я. Дерева
шевелились, и там, наверху,
мироздание двигалось плавно
над ветвями. А было так странно:
тихо-тихо. Казалось, труху
отряхнёшь с рукава, и на лунный
жёлтый диск из болот замычит
белоглазая нежить в ночи:
«Ы-ы-ы, захотел ты, безумный,
умереть?» – Ну их, бесов! Латунный
крестик есть у меня на груди.
Солнце, радость моя, подожди!
Острова золотые и струны,
голубые сады и лагуны –
всё ещё впереди,
впереди!

8.
Поляна. На долгую память зарубка:
костёр и котёл с родниковой на треть,
цветок-ястребинка, сухая трёхзубка
да сосны такие, что хочется петь.

А сверху царя эфиопов Цефея
горячие звёзды. Но вот холодком
сырой, атлантический ветер повеял.
Природа волшебна… О чём я? О ком?

О том, что целебна любовь и брусника,
что пахнет живицей таинственный лес,
о Боге, которому чаю плесни-ка:
«да будешь ты счастлив!» –
услышишь с небес.

9.
Над костром пролетела вечерница,
мы достали на закусь печеньице,
помолились звезде Альтаир.
Ты сказала: «Плесни, командир!»

Молчаливые тени шарахнулись
от огня, и галактики ахнули –
часовые суровых небес:
«Чёрт возьми, до чего ж ты балбес!»

Кружки сдвинули. Выпили. Долго ли?
Как деревья нас ветками трогали!
Как шептали мне травы, шурша:
«У тебя не бревно, а душа»!

Ты сидела немного сопливая,
чуть-чуть пьяная, очень счастливая!

10.
О, как сегодня
счастлив, счастлив и свободен
я, с корабля Истории отпущенный матрос!
Августовские звёзды – виноград господень,
силуэты тёмные дремлющих берёз.

В камышах русалочьи переплески тихие,
и звенят кузнечики в луговой траве.
Ритмы незнакомые, странные пиррихии,
как цыгане, сгрудились в безумной голове.

Видно, утро выкатит яростное солнышко
из лесного озера, да прямо в небеса!
Жизнь моя печальная – лёгкое судёнышко,
золотая пуговка, подлёдная блесна.

Убежать бы, спрятаться, углубиться в логово!
Что-нибудь уютное, мой ангел, приготовь!
Богу надо что-нибудь огненное, богово,
человеку – что-нибудь простое,
как любовь.

Share
Статья просматривалась 560 раз(а)

Добавить комментарий