НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 3. 101-й километр. Гл. 11. Тигровый плед.

11. ТИГРОВЫЙ ПЛЕД

1.
Не Полярный, конечно, Круг,
но такая, мой друг, туга:
снежный лес в окне, что на юг,
и в окне на север – снега.
Ну, и славно! В супе – грибы,
в пузырьке – для зренья визин.
А пурга, призывней трубы,
за стеклом большая, как жизнь.
У неё – дремучий разброд,
чтобы ясно стало ежу:
нас любовь за глотку берёт.
Ноутбук пойду разбужу:
то да сё, стихи ни о чём,
обо всём, что во мне болит,
и про облачный окоём,
и про то, что в единый слит
твой сердечный короткий стук
и глухой, непонятный мой.
Жёлтой лампы уютный круг
и квадрат окна ледяной.
А за ним седая тайга.
А за ней дымят города.
– А меня ты ждала?.. – Ага.
А меня ты любишь?.. – Ну да…

2.
Тигровой расцветки мохнатый плед –
нырнув под него, засыпай, свернувшись
калачиком, – страшен холодный свет
Полярной звезды! Но вселенский ужас
осилив, встаёшь и выходишь в ночь,
садишься в промёрзший, пустой автобус,
и едешь, полярник, герой точь-в-точь,
попутно стихи сочиняя, – опус
про то, что любовь нас ведёт вперёд,
любовь и желание быть любимым.
И тёплой ладонью протаяв лёд
на стылом стекле, сознаёшь глубины
январского космоса, снега, мглы,
молчания хмурых, столетних сосен,
и то, что вздымают они стволы
до божьего неба: «Люби нас!.. Просим!..»

3.
Сердце моё, ты видишь, злая какая, злая
вьюга в окне, посвистывая, метёт!
Можно спрыгнУть с ума, теплоты желая,
и навсегда исчезнуть. А можно, вот,
взять и дождаться счастья, капели, мая.
Руки твои целую, и доживёт,
сердце моё, простая моя молитва
до невозможно далёких, иных времён.
Имя твоё, например, виноделы Крита
станут среди великих других имён
произносить. Но выпей,
выпей покуда спирта,
и закуси, закуси, а чтобы утешил он,
сердце моё, я спою про холмы Тосканы,
про Микеланджело, и про Франческо, и
про флорентийское небо. Прости, пока мы
русской зимы заложники, и в крови
зреет тоска. Эх, бить-колотить стаканы!
И говорить, говорить о нежности и о любви!

4.
Всё теплее зима с каждым годом
и коварнее – подлая тварь.
По балтийским задумчивым водам
дефективный дрейфует январь.

То-то скука на узенькой кухне:
крепче Вермута – зоновский чай.
А за окнами ветер не в духе:
«Виноват? – говорит. – Отвечай!..»

Мы в последнем, казалось бы, веке:
телешоу Малахова, тест
на отцовство… Что есть в человеке,
всё мы знаем: плодится он, ест,
а ещё предаёт и ворует,
но геройствует тоже – судьба! –
или нежность и вечность рифмует…

Циник ветер весь день озорует,
у подстанции рвёт провода.

Солнце ищет просвет над котельной
в индевелом окне, и стоит
этот мир на любви безраздельной.
Кто же глыбу её раздвоит!

5.
Моя хромоножка, бывает любовь,
как пламя на лютом ветру!
А валенки сохнут, и шерсти клубок
гоняет котёнок-игрун.

Но ты говоришь: – Холодина, ого!
В такую приблудного пса
не выгонишь… – Ну, ничего, ничего,
зато самогон, как слеза…

Сижу, рукавицу латаю по шву –
сто лет бы её зашивать.
А может быть, я потому и живу,
что ты, моя радость, жива!

6.
В белых-белых стоят балахонах они –
молчаливые сосны и ели.
Ангел мой, огради меня и сохрани
от суровой карельской метели!

А пока мы на кухне с тобою вдвоём
выпиваем друг друга глазами,
и над нами холодный в окне водоём
темноты с голубыми звездами.

Там идёт мировое с размахом кино,
где планета внезапно добреет.
Если сбыться чему-то дурному дано,
пусть случается это скорее!

Впрочем, в эти сюжеты ни я, и ни ты
не поверим – известно, как трудно
утверждается право, не только цветы
видя, ахать: «Глядите-ка, чудно!»

7.
Мохнатый плед – акрил и шерсть –
и книга – Мандельштам –
о том, что жизнь – скорее, жесть,
чем сладкий мёд. А там
проснёшься утром: голова
и поясница – всё
болит! Проклятые слова!..
Но всё-таки везёт,
что у меня обиды нет
на то, что жизнь страшней
пластида (жахнет – и привет!),
ведь именно над ней
прозрачный свет звезды горит,
хозяйка-ночь светла,
пока мохнатый плед хранит
на две души тепла,
пока на кухне чай хорош,
и к месту анекдот,
и томик Осипа берёшь,
а снег в окне идёт.

Share
Статья просматривалась 490 раз(а)