НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 3. 101-й километр. Гл. 10. Уехать навсегда.

10. УЕХАТЬ НАВСЕГДА

1.
Вездесущую эту сныть
в белых зонтиках, и мясистый
на полях борщевик, и мглистый
бурелом, – это всё любить
я хотел бы, но… нет, нельзя.
Здесь живой человек не нужен.
Для иных он собаки хуже.
Говорят: «У него глаза
нагловатые. Ну-ка, взять
да в Кресты его, в карцер, в Тынду,
да жену его сечь, дурынду,
да пятнадцать суток впаять!»

Говорю тебе нынче я,
друг мой бедный, сосед, прохожий
(я хлебнул этой доли тоже):
«Да минует чаша сия!»

2.
Не старится-не лечится-не спит-
не ест-не замерзает-не тоскует,
но иногда свой чемодан пакует:
носки, сорочка, бритва… и летит!

И в этот час он думает, что жив,
что позади аресты и допросы
и, за четыре цельных папиросы
убить готовый, дружный коллектив.

И вот внизу Атлантика – сплошной
голубоглазый обморок природы.
И человек пьянеет от свободы –
в его улитке скрученной, ушной
звучит: «Мы все умоемся слезами»…
А где-нибудь в прокуренной Рязани,
нет, в городе безумном над Невой
глядит поэт мучительно окрест
и девятиэтажек видит крыши,
не спит-не улыбается-не дышит,
не моется-не бреется-не ест,
а только пишет, пишет,
пишет, пишет…

3.
В дребезжащем холодном трамвае
мы поедем с тобой на Гавайи.
Там, на розовом пляже,
продавщица нам скажет:
«Вас на свете таких не бывает!»

4.
Помню, на Волге татарин Равиль
мрачно бубнил: «Говоришь,
лучше России один Израиль?
Ну, хорошо тебе, ишь!»
Мне, в самом деле, тогда повезло –
много писал, а в руках
лодки-судьбы золотое весло.
Ночью же, вся в огоньках,
степь наплывала. Но где-то болел
новый вопрос: почему
столько печали на этой земле?
Разве другую страну
я выбирал? Например, Израиль?
Всё выбирала судьба!
«Ба, – ухмылялся татарин Равиль, –
как ты уедешь туда?»

Много воды утекло, а сейчас
вещи пора собирать.
Может, жена, переделают нас?
Выучат не умирать?

5.
– Скажите, зачем вы женились?..
– Не знаю. Сказать не могу…
В очочках он вылитый «виллис»
трофейный в сибирском снегу.

Ему в Тель-Авиве служить бы
и пить апельсиновый сок,
чем в тонкости этой женитьбы
вникать: «Ну, припомни Совок! –
я думаю. – Что тебе стоит
свою закорючку… Нет, стоп!..»
Вот папочку снова откроет,
наморщит свой каменный лоб.

Ну да, Галилейское море
не ждёт нас – не ждёт Назарет.
И будут нам сосны и горе!
Знать, где ж его, в общем-то, нет?

6.
Каких в этом веке дурных намешали кровей!
Погром за погромом – известно, в какой слободе!
В Чернигове-городе русский поет соловей
за пыльным забором еврейского кладбища, где
надгробья разбиты, оградки повалены, куст
корнями оплёл драгоценную надпись: «Рахиль,
мы помним тебя. Благодарные дети». Но пуст
весь город… И что у нас есть?.. Израиль?..

И то, чего Гитлер не сделал в нацистском бреду
и Сталин не смог, совершила за этих, за двух,
чума-Перестройка – своих я теперь не найду.
Мир вашему праху! Покойся, печальный Борух!

7.
Здесь добрые люди как люди,
и Господом каждый любим,
где выросли мята и лютик
под небом таким голубым.

Стрижёт его ласточка – с нею
тоска пропадает вдали.
Но люди как люди – сложнее,
чем надо для этой земли.

Баюкая ангелов детских,
ликуют: «Запишем в балет!»
А трупы гниют в перелесках,
и беженки просят на хлеб.

8.
Вечер. Платформа. И рельсы, как лестница в небо.
Можно уехать, но некуда, – не принимает
нас ни Ганновер, ни Хайфа, ни даже Алеппо.
В небе прореху ничто уже не залатает.

Вот и стою, весь прохваченный ветром и веком,
и понимаю, какая нам доля досталась.
Падают листья, земля покрывается снегом,
и ничему нас не учат печаль и усталость.

Share
Статья просматривалась 509 раз(а)