НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 3. 101-й километр. Гл. 7. Мёрзлые комья.

7. МЁРЗЛЫЕ КОМЬЯ

1.
Книгу закончил, счета оплатил, подготовил костюм,
в Сан-Рафаэле под утро пустил себе пулю в лоб.
Так умирают поэты, уехав отсюда, – бум!
И в крематорий поклонники вносят красивый гроб.

Так умирают не здесь. А в России поёт пурга.
Книга не вышла, и треники (с рынка за двести рэ)
порваны – через прореху больная видна нога.
Ночь коротаешь и лезвие утром… И вот в январе

ящик друзья опускают в глину… И это всё.
Но остаётся – печаль и вины целый город, где
мятых тетрадок коробка и в рамке твоё лицо:
штормовка, хвоинка сухая, застрявшая в бороде…

Так погибают у нас, а у них, в Эквадорах, там,
как-то всё больше выходит на принтере ни о чём.
Спите спокойно, поэты, к мёртвым прижав устам
мёрзлую землю, что пахнет
кровью, калом и колотым кирпичом.

2.
Зажжётся волшебный фонарь бытия
в небесных четыреста ватт,
когда остановится сердце и я
лицом упаду на асфальт,
лицом в петербургскую жидкую грязь,
где глина и снег пополам.
Прохожий шагнёт через пьяную мразь
и дальше пойдёт по делам.

И женщина скажет какая-то: – Ишь,
ни совести нет, ни стыда!
Разлёгся!.. И маленькой ножкой малыш
ударит под рёбра – туда,
куда меня били не раз и не три,
где ёкала печень. И вот,
вдоль улицы мимо меня до зари
не меньше ста тысяч пройдёт.

Меня обнаружат, должно быть, к утру –
у мёртвых ночные глаза.
И голову курткой накроет патруль,
и примут меня небеса.

3.
С белым ангелом, о Боже,
повстречаюсь — с мотыльком.
в гроб глазетовый положат,
зафиксируют платком
отвалившуюся челюсть
и закрасят синяки.
Ах, какая все же прелесть!
Что ж вы, люди-чудаки,
так боитесь этих досок,
этой глины и креста?
Колокольный отголосок,
голубая высота…

4.
Вечером ветер с Невы, снежок,
в чёрной воде проплывают льдины.
– Господи, дай мне до середины
жизни дожить!.. – Доживёшь, дружок!..

– Ну, ничего – дотянул! Мерси!..
Полдень. Троллейбус идёт рогатый,
снег на ступени ложится ватный.
– Господи…
– Что ты пристал? Спроси
что-то попроще! Когда-когда!
Завтра. Устроит?.. – Спасибо, Боже!..
Чёрный буксир и под ним вода
чёрная-чёрная, злая тоже.

5.
В морозном, Анечка,
стекле надышит круг, прильнёт
моя, как девочка, душа к твоей душе, когда
ты будешь женщиной моей – в глазах огонь и лёд –
ты будешь женщиной моей – и если вдруг беда,
как мытарь, грубо постучит в наш обнищавший дом,
и если смерть махнёт косой из тёмного угла,
да так, что прочь не отогнать костлявую крестом,
да так, что выдохнет «пора» и сядет у стола,
и прозвучит её смешок сухой и жестяной,
как на камнях последний звон иудиных монет,
ты будешь женщиной моей… но не стремись за мной
туда, где даже пыльных звёзд на небосклоне нет.

6.
Нам ли, ангел, бояться безжалостной смерти?
Похоронят, где сосны в урочище мглистом!
На твои искривлённые пальцы надеть ли
дорогое кольцо с голубым аметистом?

Или, хочешь, куплю для тебя косметичку?
О, я знаю, ты будешь над этим смеяться!
Словно утром на станции под электричку,
попадаешь под жизнь, не успев испугаться.

Перед ликом Спасителя бесповоротно,
трудно плоть догорает, как свечки огарок.
Ты, почти как небесная сущность, бесплотна:
я не знаю, какой тебе сделать подарок!

Пусть за все твои муки, представь, дорогая,
ты отведаешь яблонь плоды налитые
там, где, молнии с неба на нас низвергая,
жив Творец, и глаза
у Него золотые.

7.
Наш мир – худая кляча,
одышливо бежит.
Ан, человек скорбящий
устал на свете жить.

Он в комнате приладил
шнурок себе на грех.
А ночь, как в шоколаде
обвалянный орех.

Плывёт по небу месяц,
и ели в серебре.
А человек – не смейся –
сочувствует себе.

Он петельку снимает,
выходит за порог
и видит, как сверкает
нетронутый снежок.

Где звёзды в середине
печали мировой,
фонарь качает синий
разумной головой.

8.
Падают медленно крупные хлопья
снега на ельник дремучий, как жизнь,
в небо нацеленный, словно бы копья
головы здесь и сложивших дружин.

Грозно лежат, и течёт к изголовью,
края не зная, монгольская степь.
Вот бы и мне, осенившись любовью,
так от норманнских мечей умереть!

Кротко кончаясь, «Ивашка – холоп я!»
буду шептать, как земля, недвижим.
Сыпаться будут холодные хлопья
снега на ельник дремучий, как жизнь.

9.
На кухне «Lipton» хорошо
гонять и слушать голос вьюги!
Что если высыпал мешок
со снегом в небе Фредди Крюгер?

Сиди и думай: «Покупать,
что мы могли бы за бумажки?»
В окно стучится оккупант –
безумный ветер, прямо с Пряжки.

Пельмени пусть у нас – дерьмо
и телевизор шизанутый…
Жизнь – это адски много! Но
смерть – Шевардинские редуты!

10.
Вековая сосна отрыдала янтарной живицей,
отгорела рябины багряная, жаркая кисть.
Нагадала кукушка, печальная, мудрая птица,
мне короткое счастье и бледную дурочку-жисть.

Я лежу на снегу и смотрю на высокое небо.
Умирать не больнее, чем жить, а тем более петь.
Я не всё досказал и, мне кажется, многое недо-
излюбил… но на золото нежности выменял медь!

Нет, какие мы всё-таки странные звери смешные –
одинокие люди в кромешной, бескрайней ночи.
А февральские звёзды летят на меня, как большие
голубые, прекрасные осы, и сердце стучит.

Share
Статья просматривалась 608 раз(а)

Добавить комментарий