НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 3. 101-й километр. Гл. 3. Получившие свободу.

3. ПОЛУЧИВШИЕ СВОБОДУ

1.
Звезды смотрят с неба вниз –
на железные пути.
Выпили и подрались –
праздник, Господи прости!

Стук, повестка, почтальон,
спецвагон, шестой отряд.
Родина, сосновый сон,
глушь, уральский снегопад.

Как бечёвку, отмотал –
нет ни бабы, ни угла.
Чёрный плавится металл,
горы чёрного угля.

Валентина мужика,
знать, пустила на порог.
– Ничего, что ты зэка!
Эх, снежок наш-сахарок!

Эх, кормилица-метель!..
Перекрыл избу, а там
праздник – выпить захотел.
Что ж ты плачешь-то, братан?..

2.
Ристсеппяля. Он же Слободка.
Хорошо в посёлке в июне!
На дороге стоит идиотка
и пускает длинные слюни.

На лице отразился зыбкий,
сохранившийся чудом разум.
То скривится в смурной улыбке,
то косит сумасшедшим глазом.

«Эй, манду покажи-ка, Ксеня!»
Человек человеку – боров.
И бросает в неё каменья
зверозубых мальчишек свора.

Что там было на их уроках?
Восемь годиков дали бате
у Штыря, а у Дрона столько…
пальцев годы считать не хватит.

Но безбрежное небо сине,
и шумят по гнилым болотам
всё простившие всем осины
о древесном своём, о высоком.

3.
А после института он женился,
но не хотел детей и в абортарий
жену отправил. Жили как-то, смысла
не обнаружив. Трудно комментарий
писать к пустому месту. Пили оба,
а в тридцать он ширнулся. Даже бомба,
пожалуй, так не сносит целый дом.
Его с работы выперли, а следом
«дерьмо» жена сказала за обедом,
но коксом поделился. И на том
они и помирились. И пошло:
то ломка, то обоим хорошо,
то денег нет, увы. Но сделан выбор.
За дозу кайфа продали сервиз,
потом и холодильник, и карниз,
а там с доплатой съехали под Выборг.

Посёлок, как посёлок: ну, дома
разбитые, но это ж не война!
Зато в лесу – грибы, в озёрах – рыба.
На радостях купили героин,
три пузыря водяры, и один
из них (не помню кто же) кипишнулся.
Всю ночь дрались, орали и ножом
она пырнула дурика – ужом
он завертелся, вскрикнул и ни пульса,
ни бешенства уже. Увы, загнулся.

Такое дело. В СЕгежу она
казённый лес (а леса до хрена)
поехала пилить, и ей казалось,
что где-то в небе странная звезда
глядит, моргая, именно сюда
и всё поёт, поёт, как ей мечталось,
что ходят  к югу где-то поезда,
что всё проходит в мире навсегда,
и что-то про любовь ещё и жалость.

4.
Всё пройдено: тюрьмы и лагерь.
Но мучает скорбь мировая.
Антонов и Вовка в сельмаге
поспешно пузырь открывают.

И пьют они возле прилавка
«Перцовочку» злую – как воду:
«За то, что Аксёнова Клавка
даёт!.. За любовь!.. За свободу!..

За веру!.. За штопор!.. За некий
День Радио!.. За продавщицу!..»
А где-то под Котласом зэки
кондовые шьют рукавицы.

Там швабру в очко человеку
вставляют, поставивши раком,
и рыщут овчарки по снегу
в полуночной тьме за бараком.

А здесь у обоих филонов
выходит надраться так ловко.
«Везёт!» – заключает Антонов.
«Конечно!» – ответствует Вовка.

5.
Вот сидит у сельмага Антонов небритый и Вовка,
третий день погружённый в лиловую дымку запоя.
На скамейке пузырь и китайской фигни упаковка.
Сосны тихо шумят, над речушкой извилистой стоя.

Не продраться сквозь эти навек непрорубные чащи
в изнурительных поисках полубезумного смысла.
Но, когда я любуюсь на грустных людей одичавших,
начинает казаться, что Бог не напрасно трудился.

Что-то в них остаётся – какая-то тонкая жилка
между миром животных и чистого разума светом.
И у Вовки стакан не дрожит, и витийствует пылко
мутноглазый Антонов… И оба, как люди, при этом.

6.
Хочешь – направо, а хочешь – налево.
Хочешь – о вечном, а хочешь – о водке.
Взяли литрушку сперва для сугрева.
Ну и трендец – всё народец-то ходкий!

Вовка в канаве храпит придорожной,
лупит жену по мордасам Антонов.
Чем ещё им заниматься – в таёжной
этой деревне? Учить салабонов?

Вот у людей на дороге работа!
Валят сосну – стопроцентная прибыль!
Что нам Америка? Их Миннесота?
Вся, блин, свобода? Детройт и Карибы?

Здесь и украсть-то захочешь, а нету
кроме тайги ничего.  А вот если
горькой залить… И вольготно же ветру
петь свои русские грустные песни!

7.
Ну, случалась по праздникам водочка –
так ведь сколько горбатился лет!
«Блядь, – сказал Перегудовский Вововчка, –
долго жил ты! Заканчивай, дед!»

Эта нечисть пришла не из Франции,
не румынского графа сынки –
нашей, русской, безудержной нации
из деревни Лужки синяки.

Столярова Семёна Борисыча
порешили во тьме упыри.
Что имел-то? Паршивых две тысячи,
ордена и ранения – три!

Вот предстал перед Богом до времени
и никак не поймёт, почему
не фашист басурманского племени –
русский, свой, отоварил: «Да ну,

это ж надо же выжить под Люблином,
до Берлина пешком дошагать!»
Жутко в небе, за кровушку купленном,
в дырках тучи, как дно дуршлага.

Что-то Бог мрачноват и решителен:
миномёт у него за спиной,
АКМ и макаров с глушителем…
«Что ж ты хочешь от нас, Боже мой?..»

8.
Николай Синицын. Безработный, в общем.
Ходит по посёлку – ищет пятьдесят
рубликов на водку и мозги полощет
встречным-поперечным,  а в ночи висят
звёзды голубые, ледяные, злые,
обещают зону, финку под ребро,
а ещё наколки, фиксы золотые.
Но Синицын Коля страх переборол.

Он стоит поддатый около котельной,
будет он, конечно, снова молодым.
Жизнь идёт куда-то
с нежностью смертельной.
Из трубы копчёной на полнеба дым…

Share
Статья просматривалась 572 раз(а)

Добавить комментарий