НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 2. Плацкартное время. Гл. 12. Верность.

12. ВЕРНОСТЬ

1.
Какая разница, душа в какое тело
облачена, когда мы вовсе не одежду,
а нежно любим то, что билось и горело
высоким небом и землёй суровой между?

Мне костыли твои из гробовой дюрали,
коляска Otto Bok, и рук, и ног увечья
не больше значат, чем случайные детали.
Я так тебя люблю – ах, разуму переча!

О, жалость и печаль! О, радость узнаванья
себя в любимой! Да, но то, на что иные
брезгливо поглядят, мой ангел, основанья
мне Бога прославлять за чудеса земные.

2.
Устали мы с тобою, бегуны
на длинную дистанцию вины,
и оттого грустим сейчас, но чайник
кипит… А день такой необычайный –
теплее, чем бывает в октябре.
Я думаю: «А может быть, в ребре
Адама был избыток цианида?»
Но ты мне улыбаешься – обида
уже прошла, как поздний листопад.
Мой свет, и я забыть скорее рад
неосторожно сказанное слово –
чай разливаю в чашки бестолково:
то кипяток добавлю, то ещё
добавлю снова. «Хватит! Горячо!» –
по-детски обрываешь ты неловкость,
и листьев на берёзе одинокость
под окнами тоскует о ЖД
вагонах, дыме, ветре
и дожде.

3.
Я люблю, мой Чижик, но ты не верь.
Растворяясь в космосе милых глаз,
человеку ближний – безумный зверь:
он летит с катушек на раз-два-раз.

Вот и мне бы мчаться на край земли,
погружаться медленно в Мезозой,
чтобы мальвой губы твои цвели,
сладко нардом пахли, сырой грозой.

У меня – жена. У тебя – … Скажи,
без каких ты жить не смогла бы слов?
Из канатов крепких подкожных жил
я свяжу сто тысяч морских узлов.

Ты пойдёшь дорогой своей, а я
буду жить не хуже, чем раньше мог,
потому, что главное – долг, семья.
А тебе всегда да поможет Бог!

4.
В тёплом космосе глаз утонуть,
говорить, говорить до утра,
чтобы снегом швырял баламут-
-ветер в окна и знали: пора
пожалеть, что коснулся плеча
ненароком, что не был ханжой,
что горела на кухне свеча,
и всё ближе с дорогой чужой
пересечься пыталась моя,
что на улицу вышли и вдруг
оказались в сугробе, смея…
то есть, именно громко смеясь…
Хорошо, что есть преданный друг,
а не просто… ну, как её?.. связь!

5.
Николаевой Д. А.

Прожигатель жизни, ребёнок, геймер,
не пригоден для жизни семейной, трудной,
словно маленький, скользкий холодный сейнер
для морской прогулки, но встретив судно
настоящее, быстро поймёшь, какая
у него уютная есть каюта,
и стюард бутылку несёт Токая…
Только надо же сейнер любить кому-то!
Впрочем, всё ещё сбудется, дорогая!

6.
Помню-помню алый закат над Волгой!
Как стоял морозец, бедой грозя!
Хорошо, что жизнь оказалась долгой,
что возможно даже, чего нельзя.

В ту смешную, первую нашу встречу
чья-то тачка выла в пустом дворе.
Ты назвала дружбу «хорошей вещью»,
поправляла нервно своё каре.

«Оливье» был вовсе испорчен солью,
огоньки на ёлке, мигнув, цвели.
Но в углу дремала бессонной болью
саранча – больничные костыли.

Так судьба ввалилась, гремя тележной,
по-земному грубой поклажей дней.
Хорошо, что жизнь оказалась нежной,
что любовь чем сумрачней, тем сильней.

7.
На столе селёдка, подсохший хлеб –
посидим, представим: когда-нибудь,
через много-много тревожных лет,
ты меня забудешь, не обессудь.

Наша память – пропасть, ущелье, где
исчезает всякий, кто был живым.
А тем паче, если своей дуде
посвящал всё время… А слава – дым.

Ты меня забудешь, но мы пока
за столом как двое друзей – смотри:
там, в окне, курчавятся облака –
всё спешат в предвечный пожар зари.

Посидим, покуда твоя ладонь,
словно кошка, спит на моей руке.
Ты – моё сокровище… я – твой дом…
вместе мы, что льдины в большой реке!

8.
Посиди со мной рядом – так редко бывает у нас
то, что больше всего человеку усталому надо,
то, что ценят цари, то, что юных и старцев отрада,
то, чего не бывает, и всё-таки в жизни хоть раз
с человеком случается – в небе восходит звезда,
и прохладой ночной молчаливое озеро дышит,
и какая-то ветка стучит осторожно по крыше,
и другой – это ты, и хотелось бы… чтоб навсегда.

Ну, скажи мне те самые, лучшие в мире слова,
от которых так жарко на сердце и хочется плакать.
Мне нужна эта нищая, жгучая, непобедимая влага
и последней надежды открытые вновь острова!..

9.
Села на холод под форточкой –
это тебе не Тифлис.
Красной акриловой кофточкой
ты, наконец, утеплись.

Скоро завоет, закружится
мутная зимняя мгла.
Сердце сожмётся от ужаса,
тень поползёт из угла.

Скверная, скользкая, длинная
грозно обнимет тебя.
Но не сдавайся, любимая,
скомканный чек теребя.

Есть у нас чай с макаронами
и рафинад кусковой.
Кто-то же светит огромными
звёздами над головой!

10.
Ты меня целовала: – Медведик, сердешный,
мы с тобой никогда… мы с тобой не умрём!..
За окном было сказочно тихо и снежно,
и, мерцая зелёным, ночной гастроном
звездолётом казался, спешащим в погоню
за утраченным временем
(штурманом – Пруст).
На морозном узоре протаяв ладонью
ненадёжную дырочку, думал я: «Пусть,
пусть
на тёплый с цветком подоконник покатый
слёзы капают густо, и в мёрзлой земле
дремлют слабые зёрна, мы тоже когда-то
станем этой землёю, вином на столе!»

Share
Статья просматривалась 591 раз(а)

Добавить комментарий