НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 2. Плацкартное время. Гл. 10. Этот далёкий-далёкий дом.

10. ЭТОТ ДАЛЁКИЙ-ДАЛЁКИЙ ДОМ

1.
Дорогая, как дёшево в «Пышке»
брали кофе и гнали пургу!
Вспомни, я у коляски покрышки
проверял: «Не спустили, угу».
Да и тормоз в исправности. Плыли
над проспектами вдаль облака.
Вспомни, оба тогда мы простыли
и чихали, но были пока
у тебя все ключи от сердечной
несгибаемой мышцы моей,
и шумели вокруг бесконечно
синевы мириады морей.
Но прошло, и для всяческой вещи
я теперь обнаружу предел:
вон закат разгорелся зловещий,
цвет густой синевы поредел.
Чую злое дыхание смерти,
слышу шёпот болот за рекой,
и в деревне заброшенной Смерди
нам жильё и ханыга с киркой.

2.
Жить я буду на станции Вещево –
там, где жители вида зловещего
постоянно бухают
и шагать посылают
в лес, где ели стоят бородатые,
тоже страшные,
тоже поддатые.

Знать, я тоже, как мёртвое дерево,
в диком космосе русского Севера
бесконечном, открытом,
где соляркой и спиртом
пахнет, рухну костями на снег,
малый винтик,
никто, человек.

3.
В кафе крутили модную певицу,
мигали огоньки над барной стойкой.
Ты помнишь, мы, смущаясь, взяли пиццу
«Студенческую»? В общем-то, постройкой
жизнь оказалась хлипкой – отмечали
мы переезд в посёлок
неприглядный.

О, сколько в этой радости печали!
О, сколько скуки в музыке эстрадной!

Ворчала ты: – А говорят в посёлке:
там на болоте воют… – Ну, – ответил, –
вот шум такой страшней, чем даже волки…
Мы помолчали. Думалось о смерти,
о жизни, о любви необъяснимой.
И в этот миг нам нежности могло бы
хватить на то, чтоб растопить совиный
февральский мрак, гренландские сугробы.

4.
На Финляндском вокзале на мокрый перрон
из экспресса выходишь, вдыхая сырой
электрический воздух с мельчайшей мурой
моросящего дождика. Крики ворон
загустели. Как вдруг сам себя узнаёшь
в незнакомом прохожем – на сером лице
ты на взгляд натыкаешься острый, как нож,
понимая: бессилен любой Парацельс.

Так наш мир и задуман – для воли стальной,
для того, чтобы выжил боец, Чингизид.
Ты же знаешь: мы все – это лишь перегной,
по нему сапожищами жизни скользит
каждый новый наглец. Но, конечно же, ты
не такой, как они?.. Ну, тогда и людей
этих бедных прости, сам ничем не владей,
кроме дальних огней сквозь покров темноты.

5.
В позабытом страной Ристсеппяля
мы сидим на финском болоте.
С Юга пишет подруга Галя:
«Здесь жара. Как вы там живёте?»

Отвечаем: «Скользим, как тени, –
то ли живы мы, то ли нет нас.
И вокруг только лес осенний
да небес мутно-серых бледность.

Там рыдает печальный ангел,
а внизу всё коптят избушки.
Галка, здесь бананы в сельмаге,
и вообще хороши волнушки».

Галя пишет: «Вам Север вреден!»
Отвечаем: «Мы любим сосны,
край, что слишком суров и беден,
где метель распускает космы,

где согреет одно, представь-ка,
в январе подешевле пойло
да соседка-стряпуха Клавка.
Может, жить и совсем не стоило?»

Отвечает Галина: «Ох, стоило!
Вы меня-то, дуру набитую,
уж простите – я вам
завидую!»

Прим. Ристсеппяля – финское
название посёлка Житково

6.
Ангел, – скажу тебе, – ну, пока,
вот мой последний шаг
в небо, где белые облака
и никаких бумаг.

Где прикасается Всеблагой
к тайнам любой души.
Где не ударят в лицо ногой,
не отберут гроши.

Где не обманут, не продадут,
не назовут жидом.
Ну, а пока мы в досаде тут
под проливным дождём –

воздухом Сферы (пока жилой!)
дышим – Коперник прав –
пахнущим грубо сырой землёй,
нежно – цветеньем трав.

7.
В чёрном ящике памяти всякий хлам
аккуратно хранится – все те квартиры,
где «Ермак» мой брезентовый по углам
запылился, где часто я штопал дыры
на акриловом свитере. Но входя
в эту новую жизнь, я увидел: ночью
на поляне роскошно горит нодья.
И запала мне, видимо, в душу волчью
глушь лесная и берег с плакун-травой,
завывание ветра в еловой чаще.
Только месяц желтеет над головой
мудрой птицей, задумчиво говорящей:
«Ты пришёл? Ну, здравствуй! Живи. Люби.
И запомни: Господь в темноте глубокой,
словно пыль, то миров облака клубит,
то тебя посылает другой дорогой».

Share
Статья просматривалась 570 раз(а)

Добавить комментарий