НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 2. Плацкартное время. Гл. 9. С инвалидной коляской.

9. С ИНВАЛИДНОЙ КОЛЯСКОЙ

1.
Как в зимний день седые горцы,
до нитки вымокли настолько,
что плова взяли пару порций
в пустом кафе «Звезда Востока».

Снаружи – мрачный алкоголик –
буянил ветер не на шутку.
Я подкатил тебя за столик,
помог стянуть сырую куртку.
Потом пластинку аевита
достал, принёс кусочек хлеба.
– Мой ангел, будешь? Или быта
у нас не менее, чем неба?..

А ты на нищенку похожа
была с Московского вокзала,
– Медведь, – ответила, – Серёжа,
теперь я точно доказала:
я – хромоножка, я – Шушара,
я – воплощение непрухи…
– А брось! Да, мы с Татар-базара,
но, может быть, уже не Шара
Земного жители, а духи!..

Прим. Аевит – дешёвые витамины

2.
Ты помнишь, в городке на Псковщине
пошли в собор поставить свечи?
Хотелось счастья, счастья – проще не
бывает. Но ложились резче,
чем надо, тени возле сумрачной
иконы – крест и тело Божье.
И вот вопрос к Нему нешуточный:
«Где справедливость есть?» А всё же
теснятся домики подгнившие,
мычат коровы на пригорке,
в молитвослове постраничные
святые Фёклы и Егорки
упоминаются… Но ахали,
за нами двери затворяя,
старушки: «Вишь, какая! Знахари
нужны бы, травка бы какая!»
Но мы-то знали, дорогая:
нас болью Бог благословляющий
(свечную плоть на красный бархат
так непрерывно проливающих)
от пьяницы до Патриарха
всех любит – омуты морские:
глаза Христа, глаза
Марии.

3.
Посмотрела пасмурно: – Не бросай
никогда, ты слышишь!.. – Не брошу, нет!..
В небе слышен крик журавлиных стай,
а стемнеет – видится ход планет.

Кто, не знаю, там сочинил судьбу
нам обоим, брошенным в жернова.
«В Петербурге жить – словно спать в гробу».
Встанешь утром – белая голова.

Да такие мысли в ней бродят – жив
или нет – без доктора не понять.
Вот поедем, милая, на Залив,
разопьём на камушке лимонад.

А в кострище – ох! – горяча зола
потому, что я, как последний бомж,
не найду ни хлебушка, ни угла.
– Ну давай, вернёмся домой, Серёж!..

4.
Ах, Шушара, конечно, с тобою
мне не нужно богатства большого.
«Подкати меня ближе к прибою!» –
ты сказала тогда, в Комарово.
Там, на взморье, тревожила сладко
гребешков набегающих пляска!
И всего-то и было – палатка,
неуклюжая наша коляска.

А ещё был, подвешенный косо,
котелок и потрёпанный спальник.
Увязали стальные колёса,
на ветру разговаривал тальник.
«Ох, Серёжа, страшна и растеньям,
и любовь на земле, и могила!»
А волна отползала с шипеньем
и песок за собой уносила.

5.
Потягивая чай неторопливо,
валяемся в коленчатой траве.
Гуляет ветер Финского залива
в моей пробитой жизнью голове.
А чайки плачут, как большие дети.
Ты говоришь: – Как долго я на свете
живу! А для чего?.. – Ну-ну, жена,
так надо значит… Ручеёк песчинок
течёт меж пальцев – тихий поединок
ведёт с преградой муравей. Она
его вот-вот навеки похоронит.
Я перед ним, как некий Царь на троне,
и рядом ты… как велика Земля!
Есть место для отчаянья, и счастья,
для муравья, и для Экклезиаста,
и для Колумба, и для корабля.
Хорошая моя, пока прибоя
балтийского таинственный орган
ещё звучит и ластится к ногам,
ты снова спрашиваешь:
– Ну? Зачем всё это?..
– Кто я?..

6.
А где-то уже готова машина, что нас раздавит.
А где-то живёт водитель, которому сесть за руль.
Похоже, не смерть на трассе тебя и меня прославит,
а жизнь, по причине счастья бесстрашная, на ветру.

А впрочем, до славы этой какое нам нынче дело?
Обочина под колёса ложится который день.
Проносятся лесовозы, ревущие оголтело.
Смеёмся:
«Догнать бы! Только подмётки приклеить лень!»

А ветер нас гонит дальше неласковый по дороге…
А мимо деревни, рощи и косо бредут столбы…
Покуда скрипит коляска, покуда натёрты ноги,
мы крепкие палки ставим в колёса тупой судьбы.

7.
Ночью в сосновой роще,
возле просеки ЛЭП,
ты мне казалась проще,
чем зачерствевший хлеб.

Дальний гул электрички.
Давняя боль в спине.
Ты и была, как спички,
необходима мне.

Небо казалось шире
купленного леща.
Звёзды цвели большие,
хворост в костре трещал.

8.
Стылой воды ключевой, сладковатой,
как заблудившийся скиф,
я из прозрачной бутылки початой
выпью, себя позабыв.

Здесь, на земле Вологодской, у стога
дикому небу шепну:
– Т-с-с, до сомнительной жизни итога
мне бы прочесть тишину…

Воздух похож на стеклянную колбу,
а вдалеке по шоссе,
как белобокая рыбка, автобус
в жёлтом ныряет овсе.

9.
Минувшей жизни эпизоды,
как острова архипелага:
рассвет порезался о звёзды,
в костре рассыпалась коряга.
«Открыт, – сказала ты, – в пейзаже
волшебный мир потусторонний!»
Из котелка мы съели даже
солёный супчик макаронный.
Ты завернулась в одеяло,
(коляска – скорбная вещица).
А сверху что-то вызревало
на небе дивное. И птица
парила там, раскинув крылья,
и в облака вросли опоры
стволов… Ах, всё заговорило
о счастье: лес, озёра, горы!
И я, вздыхая от волненья,
узнал, как наш непрочен милый
осколок божьего творенья
и ты, о ангел, о мой
бессильный!

10.
Бедная моя, моё спасенье,
мы такие, может быть, как все.
Помню, выходили на шоссе –
то ещё случилось приключенье!
Вся в грязи была экипировка:
старая коляска и рюкзак.
Ты ворчала: – Экий ты казак!..
Справа непролазная грунтовка,
слева буреломное болотце.
Влажный ветер с юга задувал,
сосны поднимались на увал,
и вставало раненое солнце.
Словом, всё обычно, всё, как надо.
Только я сказал тебе: – Смотри,
я тебя люблю, как целых три
хищника! А ты шутила: – Правда?
Мне хотя бы спинку почесал бы!..
Выбрались на просеку и хлеб
вынули. Кипрей, опора ЛЭП,
комариный звон судьбы
неслабый.

 

11.
Страшный след косолапого зверя –
Альфой жизни и смерти Омегой!
Облака над бескрайней Онегой,
словно чаячьи взбитые перья.

Стоя хмуро нестройной шеренгой,
на ветру растрепались деревья.

Может быть, мы живём бестолково?
У костра надеваю на прутик
окуней: подкоптились  –  готово!
Что, тебе хорошо ли, мой спутник?

Под седым и неласковым небом
каторжанского Севера нынче,
ну, давай ты накроешься пледом!
Скоро дождик простудный захнычет,

станет жалиться, вымутит даль, но
от рывка штормового Норд-оста
до удара грозы моментальной
жизнь пойдёт удивительно просто.

 

12.
Ночь раненая стонет. Сухари
мы делим пополам. Бушует ветер.
– Фонарь включи. Давай поговорим!..
– Ох, да, давай. Уютно ли на свете?..
– Уютно? Мне?.. Висит под потолком
сырой носок. А дождик по брезенту
гуляет с простодушным говорком,
и, понимая, что грибному лету
уже конец, ворчливо в темноте
скрипит сосна, вдова седая. Листья
берёз шуршат… – Ах, милая, мы – те
кто, как семья застигнутая лисья,
бежит в болото, – счастья на вершок!..
И в этот миг, по самый нос задраен
в подмокший с холлофайбером мешок,
я сплю и вижу: звёздопад с окраин
вселенной налетел… И хорошо!

13.
Ах, Шушара, ну что же ты? Не жалей,
что не ты – Венера, не ты – Монро!
Помнишь, клин мы видели журавлей?
Всё прекрасно, да, и слегка старо.

Мы пойдём вперёд и вперёд на край,
где земля кончается, словно стол, –
в рюкзаке тушёнка, в груди раздрай
и душа счастливая на все сто.

Share
Статья просматривалась 1 025 раз(а)

1 comment for “НИКТО НЕ ВИНОВАТ. Ч. 2. Плацкартное время. Гл. 9. С инвалидной коляской.

  1. Александр Биргер
    20 октября 2016 at 2:06

    Стихи интересные, напоминают О.М., опять же,- не только
    из-за одной строчки. Не стилем, не знаю, чем.
    Может, кто подскажет.
    * * *
    Помоги, Господь, эту ночь прожить,
    Я за жизнь боюсь, за Твою рабу…
    В Петербурге жить — словно спать в гробу.
    Январь 1931.
    * * *
    После полуночи сердце ворует
    Прямо из рук запрещенную тишь.
    Тихо живет — хорошо озорует,
    Любишь — не любишь: ни с чем не сравнишь…
    Март 1931. Москва.
    * * *
    Ночь на дворе. Барская лжа:
    После меня хоть потоп.
    Что же потом? Храп горожан
    И толкотня в гардероб.
    Бал-маскарад. Век-волкодав.
    Так затверди ж назубок:
    С шапкой в руках, шапку в рукав —
    И да хранит тебя Бог.
    Март 1931. Москва.
    ЛитМир — Электронная Библиотека
    Мандельштам Осип Эмильевич Книга: «Стихи 1930 — 1937»
    http://www.litmir.co/br/?b=98069&p=2

Добавить комментарий