ЯНВАРЬ 1996-го — ИОСИФ БРОДСКИЙ

ЯНВАРЬ 1996-го —  ИОСИФ БРОДСКИЙ
Из  —  Жизнь замечательных людей ,  Лосев Лев
1996 ,  начало января — ленч с Роджером Страусом и Шеймусом Хини в кафе на Юнион-сквер
Январь — стихи «Август» («Маленькие города , где вам не скажут правду. . .»).
22 января — Бродский встретился с Еленой Чернышевой по дороге к врачу, чтобы обсудить результаты очередной   сердечной пробы.
27 января —  день рождения Барышникова, которого Бродский поздравил по телефону (Барышников был в Майами). Вечером у Бродских  гостили Елизавета Леонская и Александр Сумеркин. После ухода гостей приготовил книги и рукописи  ,  чтобы назавтра взять с собой в Саут-Хедли.
В ночь с 27 на 28 января  —  Бродский умер в своем кабинете не позже 2.00 утра. В 9 часов утра Мария нашла его на полу кабинета за дверью; он лежал одетый , в очках , с улыбкой на лице.
…………………………………………………………………………………………………………………………..
«Ну , это всё минувшие дела , кроме чувства. Чувства остаются и именно они делают древних авторов узнаваемыми.
Подобно любому человеческому существу , поэту приходится задумываться над тремя вопросами: как ,  для чего и во
имя чего жить. “Буколики”, “Георгики” и “Энеида” дают ответ на все три , и эти ответы одинаково пригодны как
для императора , так и для его подданных , как для античности , так и для наших дней. Современный читатель может
использовать Вергилия также как Данте в своём прохождении через Ад и Чистилище: в качестве проводника.»
( И.Бродский ,  Перевод с английского Елены Касаткиной)

ОДНОЙ ПОЭТЕССЕ
Я заражен нормальным классицизмом.
А вы, мой друг, заражены сарказмом.
Конечно, просто сделаться капризным,
по ведомству акцизному служа.
К тому ж, вы звали этот век железным.
Но я не думал, говоря о разном,
что, зараженный классицизмом трезвым,
я сам гулял по острию ножа.

Теперь конец моей и нашей дружбе.
Зато начало многолетней тяжбе.
Теперь и вам продвинуться по службе
мешает Бахус, но никто другой.
Я оставляю эту ниву тем же,
каким взошел я на нее. Но так же
я затвердел, как Геркуланум в пемзе.
И я для вас не шевельну рукой.

Оставим счеты. Я давно в неволе.
Картофель ем и сплю на сеновале.
Могу прибавить, что теперь на воре
уже не шапка — лысина горит.
Я эпигон и попугай. Не вы ли
жизнь попугая от себя скрывали?
Когда мне вышли от закона «вилы»,
я вашим прорицаньем был согрет.

Служенье Муз чего-то там не терпит.
Зато само обычно так торопит,
что по рукам бежит священный трепет
и несомненна близость Божества.
Один певец подготовляет рапорт.
Другой рождает приглушенный ропот.
А третий знает, что он сам — лишь рупор,
и он срывает все цветы родства.

И скажет смерть, что не поспеть сарказму
за силой жизни. Проницая призму,
способен он лишь увеличить плазму.
Ему, увы, не озарить ядра.
И вот, столь долго состоя при Музах,
я отдал предпочтенье классицизму.
Хоть я и мог, как мистик в Сиракузах,
взирать на мир из глубины ведра.

Оставим счеты. Вероятно, слабость.
Я, предвкушая ваш сарказм и радость,
в своей глуши благословляю разность:
жужжанье ослепительной осы
в простой ромашке вызывает робость.
Я сознаю, что предо мною пропасть.
И крутится сознание, как лопасть
вокруг своей негнущейся оси.

Сапожник строит сапоги. Пирожник
сооружает крендель. Чернокнижник
листает толстый фолиант. А грешник
усугубляет, что ни день, грехи.
Влекут дельфины по волнам треножник,
и Аполлон обозревает ближних —
в конечном счете, безгранично внешних.
Шумят леса, и небеса глухи.

Уж скоро осень. Школьные тетради
лежат в портфелях. Чаровницы, вроде
вас, по утрам укладывают пряди
в большой пучок, готовясь к холодам.
Я вспоминаю эпизод в Тавриде,
наш обоюдный интерес к природе.
Всегда в ее дикорастущем виде.
И удивляюсь, и грущу, мадам.
авг — сент 1965
Норенская

ОСТАНОВКА В ПУСТЫНЕ
Теперь так мало греков в Ленинграде,
что мы сломали Греческую церковь,
дабы построить на свободном месте
концертный зал. В такой архитектуре
есть что-то безнадежное. А впрочем,
концертный зал на тыщу с лишним мест
не так уж безнадежен: это — храм,
и храм искусства. Кто же виноват,
что мастерство вокальное дает
сбор больший, чем знамена веры?
Жаль только, что теперь издалека
мы будем видеть не нормальный купол,
а безобразно плоскую черту.
Но что до безобразия пропорций,
то человек зависит не от них,
а чаще от пропорций безобразья.

Прекрасно помню, как ее ломали.
Была весна, и я как раз тогда
ходил в одно татарское семейство,
неподалеку жившее. Смотрел
в окно и видел Греческую церковь.
Все началось с татарских разговоров;
а после в разговор вмешались звуки,
сливавшиеся с речью поначалу,
но вскоре — заглушившие ее.
В церковный садик въехал экскаватор
с подвешенной к стреле чугунной гирей.
И стены стали тихо поддаваться.
Смешно не поддаваться, если ты
стена, а пред тобою — разрушитель.
К тому же, экскаватор мог считать
ее предметом неодушевленным
и, до известной степени, подобным
себе. А в неодушевленном мире
не принято давать друг другу сдачи.
Потом — туда согнали самосвалы,
бульдозеры… И как-то в поздний час
сидел я на развалинах апсиды.
В провалах алтаря зияла ночь.
И я — сквозь эти дыры в алтаре —
смотрел на убегавшие трамваи,
на вереницу тусклых фонарей.
И то, чего вообще не встретишь в церкви,
теперь я видел через призму церкви.

Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее — после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснется.
Но знавших нас не будет слишком много.
Вот так, по старой памяти, собаки
на прежнем месте задирают лапу.
Ограда снесена давным-давно,
но им, должно быть, грезится ограда.
Их грезы перечеркивают явь.
А может быть земля хранит тот запах:
асфальту не осилить запах псины.
И что им этот безобразный дом!
Для них тут садик, говорят вам — садик.
А то, что очевидно для людей,
собакам совершенно безразлично.
Вот это и зовут: «собачья верность».
И если довелось мне говорить
всерьез об эстафете поколений,
то верю только в эту эстафету.
Вернее, в тех, кто ощущает запах.

Так мало нынче в Ленинграде греков,
да и вообще — вне Греции — их мало.
По крайней мере, мало для того,
чтоб сохранить сооруженья веры.
А верить в то, что мы сооружаем,
от них никто не требует. Одно,
должно быть, дело нацию крестить,
а крест нести — уже совсем другое.
У них одна обязанность была.
Они ее исполнить не сумели.
Непаханное поле заросло.
«Ты, сеятель, храни свою соху,
а мы решим, когда нам колоситься».
Они свою соху не сохранили.

Сегодня ночью я смотрю в окно
и думаю о том, куда зашли мы?
И от чего мы больше далеки:
от православья или эллинизма?
К чему близки мы? Что там, впереди?
Не ждет ли нас теперь другая эра?
И если так, то в чем наш общий долг?
И что должны мы принести ей в жертву?
первая половина 1966

НА СМЕРТЬ ДРУГА
……имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от
то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,
похитителю книг, сочинителю лучшей из од
на паденье А. С. в кружева и к ногам Гончаровой,
слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы,
обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей,
белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,
одинокому сердцу и телу бессчетных постелей —
да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,
в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,
понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,
и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.
Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.
Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,
вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,
чьи застежки одни и спасали тебя от распада.
Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.
Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно.
1973

Share
Статья просматривалась 907 раз(а)

5 comments for “ЯНВАРЬ 1996-го — ИОСИФ БРОДСКИЙ

  1. Инна Костяковская
    28 января 2014 at 19:09

    Если честно, из-за нехватки времени, я в Гостиную вообще не захожу.

    Человек ещё зависит от пропорций внутренней свободы в нем самом.
    И если она есть — ему всё равно, что скажет княгиня Марья Алексевна, или в Гостиной…

    • Инна Костяковская
      28 января 2014 at 20:27

      В Гостевую. Это на другом сайте- Гостиная

    • Александр Биргер
      28 января 2014 at 21:56

      Вот именно , лучше «на эти грядки не забредать»
      «Один певец подготовляет рапорт.
      Другой рождает приглушенный ропот…
      Сегодня ночью я смотрю в окно
      и думаю о том, куда зашли мы?
      И от чего мы больше далеки:
      от православья или эллинизма? » — от эллинизма иль — иудаизма ? 🙂

  2. Александр Биргер
    28 января 2014 at 18:10

    «Пропали Музы и умолкли Лиры,
    замерзла песнь на дате января…» — помню и искал сегодня , чтобы сослаться , да не нашёл.
    Но, кажется , это послучило толчком (?) для моего сегодняшнего поста. Ничего ведь не пропадает.
    » Когда в почёте грубые подделки, гармония становится чужда » , но не всем же , верно.
    Вот достанется Вам — в Гостиной , что мои посты комментируете 🙂
    Что касается — “ до безобразия пропорций, то человек зависит не от них » ; и , дорогая Инна , Я бы пошёл ещё дальше — и не » от пропорций безобразья” , а от чего-то другого. Чего же ? Хотелось бы разобраться.
    Да и пора бы.

  3. Инна Костяковская
    28 января 2014 at 17:12

    Спасибо,дорогой Александр, что помните!

    «Но что до безобразия пропорций,
    то человек зависит не от них,
    а чаще от пропорций безобразья.»

    «Остановка в пустыне» мой любимый стих Иосифа Бродского…

    ***

    28 января умер И.Бродский…

    Кому сейчас поэзия нужна?
    Когда в почёте грубые подделки,
    гармония становится чужда,
    слова и чувства так обидно мелки…

    Кому нужны души твоей мотивы,
    летящие куда-то за моря,
    Пропали Музы и умолкли Лиры,
    замерзла песнь на дате января.

    Но остаётся призрачная нить,
    пусть паутинкой тонкой на балконе…
    И хочется стихами говорить
    в последнем вздохе, крике или стоне.

    ©

Добавить комментарий