Абрам Зайдеман. Воспоминания. Часть 2

Перевод с английского

Опубликованы в http://www.zchor.org/seideman/Full_sto.htm http://www.jewishgen.org/Yizkor/gombin/Gome083.html

Часть 2

В середине ночи мы проснулись от стука в дверь. Вошли несколько работников НКВД

с оружием в руках. «Мы пришли для обыска», — сказали они нам. Однако вместо

обыска они велели нам одеться и идти с ними. Мы не имели ни малейшего понятия о

том, что эта сцена, разворачивавшаяся в нашем доме, повторяется тысячи раз на всем

пространстве  т.наз. «освобожденных территорий» бывшей Польши . С собой можно

было взять только  несколько личных вещей. Мы вышли на улицу, где лошади и

телега уже ждали нас. Только теперь мы увидели, что были не одни. Лошади и телеги

стояли практически практически перед  в каждым домом. Такие же беженцы, как и мы,

были выведены из своих жилищ, они несли свои вещи. Нам приказали сесть в телеги,

нас отвезли на вокзал. Дело было летом, в конце июня. Нас разместили в грузовой

машине, здесь мы провели весь день, стояла невыносимая жара. К вечеру солдаты

опечатали двери кузова и навесили на них огромные замки.

Затем мы провели десять дней в запечатанном товарном поезде, который медленно

двигался по обширным и бескрайним степям России. Мы не имели  ни малейшего

понятия, где поезд остановится, и где нас выпустят. На каждой железнодорожной

станции мы видели толпы людей, которые смотрели на нас издали, мы видели слезы

жалости в их глазах. К концу десятого дня, поезд остановился и солдат снял замки.

Теперь, в первый раз после многих дней и ночей в безвоздушном, зловонном,

антисанитарном вагоне, все мы находились в точке асфиксии, и, наконец,  мы вышли

подышать свободным воздухом.

Место, где мы остановились, называется Котлас, на реке Северная Двина,

Архангельская область. Здесь вечером было светло, не темнело. Даже позже, в

середине ночи, было так светло, что можно было читать газету под открытым небом.

Вечером мы были разделены на небольшие группы и рассажены в небольшие открытые

линейки. Я и несколько других беженцев были доставлены в место в примерно

двадцати пяти километрах от Котласа, в деревню, окруженной непроходимым лесом,

названной  Башарово, здесь ссыльные были размещены. Мы прибыли к месту

назначения в три часа утра. Укусы насекомых были невыносимыми. Тучи комаров

роились над нами, кусая наши лица, руки и все открытые части нашего тела, мы

решили, что они хотят съесть нас живьем. Когда мы достигли нашей цели посередине

леса, насекомых стало еще больше. Наше место состояло из нескольких деревянных

бараков, которые подразделялись на отсеки — комнаты. Две семьи были размещены в

каждой комнате.

Войдя в «жилище», мы пришли в ужас при виде красных червей на стенах. Вскоре эти

«жильцы» оказались на нашей одежде, на столе, в нашей кровати, в нашей пище.

Казармы были оборудованы маленькими железными кроватями  и сырыми столами

и скамейками. Из-за яркого света, червей и насекомых, вылезших  из стен, спать было

невозможно.

На рассвете мы были приглашены на заседание. Здесь было несколько русских

семей в нашем лагере, которые взяли нас в свой «наряд». Во главе их было лицо от

НКВД Баев, помощником которого был Самсонов. Баев встретил нас холодными и

резкими словами. «Вас не послали сюда на какое-то время, — сказал он, —  вы останетесь

здесь навсегда. Вы отказались стать гражданами Советского Союза, вы отказались

принять русские паспорта, предложенные вам, поэтому вы изменники Отечества. Тем

из вас, кто хочет жить, придется работать. Все остальные будут похоронены здесь, под

елями. Здесь, в России, мы твердо верим в принцип, согласно которому тот, кто не

работает, тот не ест».

Многие из присутствующих стали называть свои профессии. Один мужчина заявил,

что он был врачом, другие сказали, что они были портными, сапожниками,

жестянщиками. Однако наш командир отпустил всех, махнув рукой. «Здесь, — сказал он,

— вы забудете, кем вы были в прошлом. Здесь вы будете рубить деревья». Я был

поставлен работать в с группу возчиков, задачей которых было вытаскивать бревна из

леса с помощью лошадей, саней. Работа эта была гораздо труднее, чем рубка деревьев

в лесу, но комендант обещал нам, что нас будут лучше, чем других, кормить, нам будут

давать черного хлеба на двести граммов больше.

Наш рабочий день начинался в пять часов утра, мы возвращались в казармы двенадцать

часов спустя, измученные и голодные. Существовал только один перерыв в течение

всего дня, в течение которого мы получали кусок хлеба и жидкость, которую они

называли » суп «, за который мы должны были платить. Стало очевидным уже в первый

день, что быть возчиком это чрезвычайно тяжелая работа.

Во-первых , было очень трудно уложить срубленные деревья в сани , но наши

реальные  проблемы начались тогда, когда лошади пытались вытягивать загруженные

сани. Лошади были «кожа да кости», вечно голодные и усталые. Русские сказали нам,

что мы можем использовать лошадей только для работы, и ни при каких

обстоятельствах для удовольствия. Жизнь лошади, сказали нам, была большей

ценностью, чем жизнь человека. Мы слышали это много раз. И правда, лошади были

здесь  более важны, чем человеческие существа .

Пищу мы получали по минимуму, только для успокоения наших желудков, и мы были

вынуждены искать дополнительные источники пропитания в лесах. В летнее время это

было терпимо , так как лесные условия, ягоды, грибы, коренья и некоторые овощи, с

которыми голод как-то смягчается. Но зима была невыносима. Во-первых, было

онемение от холодной и никому из нас не подходящей одежды. Мы по-прежнему

носили одежду, в которой приехали летом. Теперь, во время морозящих зимних

ночей, когда ветер продувал казармы насквозь, мы одели на себя все вещи, которые

мы привезли из Янова. Но еще хуже, чем холод, был голод. Ягоды и грибы летних

месяцев ушли, и мы были вынуждены жить на пайке, который мы получали для

«выполнения нормы». Он состоял из куска тонкого пастообразного хлеба и

неаппетитного супа.

С наступлением зимы наступил и голод. Это был порочный круг: слабость, не

возможность выполнять работу, чем  меньше человек работал, тем меньше пищи он

получал и тем слабее он становился. Понимая, что некоторые наши люди были на

грани смерти от голода, мы организовали тайную группу, задачей которой было

всячески помочь особо слабым. Но комендант, узнав об этом, предупреждал нас ,

что формирование таких «секретных» организаций может привести к суровому

наказанию.

Позиции тех, кто получал редкие посылки извне, был менее невыносимы. Но это

были лишь очень немногие из тех, кто жил в нашей казарме. Другим способом

приобретения пищи было воровство, а также обмен одежды на еду. Это могло быть

сделано только в воскресенье — наш свободный день. Но не каждое воскресенье было

свободно. Власти «приглашали» нас на митинги и пытались убедить нас «добровольно»

отказаться от нашего свободного воскресенья на благо «Советского Союза». Само

собой разумеется, все «добровольно». Лекарственную помощь мы получали  лишь

самую минимальную. У нас вообще не было врача, мы всецело зависели от русской

женщины, которая утверждала, что она квалифицированная медсестра. От ее

«диагноза» зависело, будет ли больному разрешено оставаться дома день, или

ему придется идти в лес работать. При таких обстоятельствах большое число людей, в

том числе детей, падало и умирало.

Не было никакой школы для детей, но зато была  тюрьма. Люди заключались в

тюрьму или в холодный карцер  за малейшее нарушение правил, не получали пищи,

так как «кто не работает, тот не ест». Что касается внешнего мира, у нас было ни

малейшего представления о том, что происходит. Часто мы спали на наших железных

кроватях, думая о Гомбине, размышляя, что там происходит, что с нашими

родственникам.

Только русские в нашем лагере получали редкие газеты, но в них было мало сообщений

о событиях, происходящих в мире. Зима началась рано, принеся с собой обильные

снегопады и арктические ветры. И так же, как при нашем прибытии, было двенадцать

часов света и четыре — тьмы, сейчас было не более пары часов света, а затем –

кромешная ночь.

Мы следили за еврейскими праздниками, и когда наступил Йом Кипур, мы решили

пойти в лес, но не выполнять никакой работы. В нашей бригаде был еврейский

адвокат Гликман из Варшавы.

Пришел Йом- Кипур , мы встали и пошли в лес. Но никто не приступил к работе.

Комендант пришел в ярость, вызвал Гликсмана, наказал его в заработной плате.

После периода, когда термометр стоял на пятнадцати — двадцати градусах ниже нуля,

температура стремительно упала, достигнув значения ниже сорока. Адом было

вставать в пять часов утра, идти вброд через глубокий снег. В лесу было немного

приятней, чем на открытой местности, деревья предоставляли хоть немного защиты от

ветров. Кроме того, мы устраивали в лесу костры, которые позволяли нам немного

оттаять. Но голод был невыносим. Каждый из нас с нетерпением ждал, что с

окончанием зимы условия будут немного улучшаться. Но весной мы стали страдать от

новых неприятностей. С приходом весны снег тает, мы были вынуждены стоять в

глубокой воде в течение нескольких дней подряд, выполняя нашу работу. Сырость,

работа и неполноценное питание принесли нам болезни. Многие из нас потеряли

зубы, у некоторых были отеки, практически все страдали куриной слепотой,

последняя была вызвана дефицитом витамина. Часто по дороге на работу, наше зрение

было настолько недостаточным, что мы держались за руки и ощупью исследовали путь

под руководством тех, кто мог видеть немного лучше, чем остальные. Администрация

лагеря из сострадания сократила производство, а в один прекрасный день привезли

вагон старой и прогорклой печенки. После того, как мы стали есть печень, произошло

чудо — наша слепота исчезла.

Так мы работали в этом далеком, заснеженном, богом забытом лагере в лесу, вдали от

остального мира. Однажды один из беженцев случайно услышал о поразительной

новости, которая появилась в газете, которую получали русские («Северная Звезда»).

Новость, как нам сказали, заключалась в том, что немцы напали на Россию, что

вызвало войну между этими двумя странами.

Нашей первой реакцией была радость. Такая война, мы были уверены, означала

возможное поражение немцев и их уход из Польши. Мы так много слышали о

мощи Красной Армии, что теперь твердо верили, что русские возьмут верх над

немцами. Вторых, мы надеялись что новая война принесет изменения в нашем

отчаянных условиях, мы уже не могли дольше так жить. Однажды наши молитвы были

услышаны и поняты. Комендант вызвал нас на совещание и сообщил нам, что Советы

подписали пакт с генералом Сикорским. В результате мы будет освобождены от

изгнания. Понятно, что мы были вне себя от радости. После неоднократных угроз,

типа быть «похороненными под елями», появилась новая надежда на выживание и,

может быть, даже возможное возвращение в наши дома, к нашим семьям и друзьям.

Наш комендант, который только недавно правил нами железной рукой, теперь

держался на расстоянии от нас, как будто он хотел больше не иметь дело с беженцами.

Мы пошли на работу, как раньше, но контроль администрации над нами был ослаблен.

После получения разрешения на выезд на юг или в Среднюю Азию, мы собрали

оставшиеся вещи и покинули лагерь. Сначала мы шли пешком в сторону

железнодорожной станции и потом сели на открытые платформы, похожие на те,

которые принесли нас сюда. Поезд тронулся, и вот мы снова на огромной и

бесконечной русской земле. Теперь было лето, жара была невыносима. Поезд был

переполнен и грязный, мы сами должны были обеспечить свое питание. Так на

каждой остановке мы были вынуждены выходить и менять одежду на пищу.

Это было время, когда вся Россия была в движении. Все поезда и корабли были

переполнены. Миллионы людей бежали с запада на восток, чтобы избежать захвата немецкими

войсками. По пути мы видели большое число немцев Поволжья, которые были

вынуждены покинуть свои дома на Волге, где у них были свои республики, и уезжать в

изгнание в Сибирь, поскольку советское правительство не доверяло им.

Наш поезд медленно двигался по России. Через две недели мы приехали на Волгу и

остановились в маленьком городке Вольск в Саратовской области. В Вольске, где мы

сошли с поезда, мы нашли большое количество пищи в покинутых поволжскими

немцами деревнях; мы были вполне снабжены продовольствием, скотом и птицей. Мы

решили, что это было хорошее место, чтобы выйти. После месяцев голодания начался

медленный процесс восстановления. Впервые за долгое время мы ели досыта. Мы

спали на настоящей кровати, имели длительные периоды отдыха. Но наш рай был

кратковременным. Фронт подошел ближе, и вскоре мы услышали отдаленный грохот

тяжелых орудий. Женщины, в частности, стал беспокоиться, чтобы снова не попасть в

руки нацистов. Узнав, что можно было бежать в Афганистан, мы сели на грузовые

поезда и сошли на станции возле границы. Название городка было Каруши. Наш

приезд почему-то вызвал подозрение милиционеров. В конце они послали нас назад в

узбекский Гузар. Город был переполнен многими тысячами беженцев, большинство

из которых были евреями. Возле домиков и чайных были толпы народа. Люди спали на

улицах. Болезни свирепствовали. Без задержки мы сели в поезд, направлявшийся в

Казахстан в направлении Алма-Аты. Мы прибыли на очень привлекательную и хорошо

освещенную станциюДжамбул. Станция была светлая и чистая, мы были уверены, что

сам город должен быть современным и ухоженным .

Мы вышли из поезда с нашими вещами и отправились в город. Мы скоро поняли свою

ошибку. То, что мы видели, оказалось грязным и мутным городом с грязными

хижинами, многие из них были без окон. В этом месте жили казахи, которые не

слышали о таких вещах, как кровати, ложки или вилки. Революция ничего не изменила

в их жизни, они жили сейчас, как это было сотни лет назад. Город был полон беженцев.

Нам удалось после много усилий переехать к бедной казахской семье, которая сдавала

комнату, посредине которой было место для приготовления пищи и разжигания огня. В

связи с тем, что у нас не было денег, я стал сразу искать работу. Портновская

мастерская наняла меня, но это было в двенадцати километрах от места моего

жительства, такое расстояние я был вынужден проходить каждый день. Как

квалифицированному рабочему, мне платили 300 рублей в месяц. Этой суммы едва

хватало на пропитание одного дня. Мы все получали одинаковую зарплату. Мы

работали все тридцать дней месяца. Не существовало другой альтернативы, кроме как

искать другие средства, чтобы заработать больше денег.

Весь русский народ был вынужден искать другие средства, чтобы не умереть с голоду.

Этими другими средствами были  дела на черном рынке. Те, кто не прибегал к черному

рынку, умирали от голода .

В феврале 1943 года моя жена родила нашего первого ребенка, девочку, которую мы

назвали Ханна. Беременные женщины имели от властей немного больше внимания,

чем остальные, они получали на свои карты немного масла, муку и белый хлеб.

С созданием польского комитета, началась регистрация граждан этой страны для армии

генерала Андерса. Вследствие дискриминации в отношении евреев ответственный за

регистрацию отказался принять в недавно созданную армии польских граждан

еврейского происхождения. Небольшая группа еврейских беженцев отправилась в

Куйбышев, штаб-квартиру армии Андерса, и убедила лидеров принимать евреев.Но их

количество было небольшим. Поляки, по большому счету, не долго скрывали свои

антисемитские настроения; вскоре они начали действовать так, как если бы они были

дома, в Польше. Ситуация стала еще хуже, когда русские проводили свои рейды,

хватали беженцев и зачисляли их в рабочие батальоны.

Через шесть недель после рождения дочери двое работников НКВД вошли в нашу

комнату и потребовали показать мой паспорт. Они хорошо знали, что у меня не было

паспорта, как у беженца. Они арестовали меня и взяли в тюрьму. Камера, куда меня

посадили, была достаточно большой для двадцати человек, но не для двухсот. Условия

были невыносимыми. Как бы рассчитывая на наше ужасное бытие,  власти вновь

предложил нам выбор: или принятие советского гражданства, или пребывание в

тюрьме. Большинство отклонило это предложение, полностью осознавая, что став

гражданами России, они разорвут последнюю связь со своим прошлым. Через

несколько дней я заболел вирулентной дизентерией. Тюремный врач сомневался, что я

выживу. Тюремные власти были убеждены, что я скоро умру. Они позвонили и

сказали, что временно отпустят меня, до тех пор, пока я выздоровею. Тогда мне

придется вернуться в тюрьму. Расстояние между тюрьмой и домом, в котором мы

жили, было всего четыре километра, но этот путь отнял у меня восемь часов. Прошло

двенадцать недель, прежде чем я смог подняться с постели. Врач, прибывшийо ко мне

для осмотра, сказал, что мой недуг неизлечим. Но нас выручила одна женщина- врач,

которая приходила ко мне на рассвете и приносила лекарства, которые она покупала на

черном рынке. В конце концов, после трех месяцев я выздоровел, хотя мое тело было

еще долго ослаблено.

В связи с тем , что рейды НКВД не прекратились, мы решили уйти из города в

колхоз,  который был в семидесяти пяти километрах. Но там была ужасная грязь.

Мы все-таки решили вернуться в Джамбула, несмотря на рейды. После возвращения

мне удалось получить работу в пошивочной мастерской, связанной с железной

дорогой. Было сказано, что мастерская освобождает от набегов милиции и рабочих

батальонов. Но в один прекрасный день во время работы, несколько членов НКВД

вошли в наш магазин, забрали все наши документы, удостоверявшие личность,

послали нас в военкомат. Позже мы узнали, что наш путь лежит в Караганду.

Мы проехали сто двадцать километров, прежде чем я решил спрыгнуть с

поезда. Пройдя несколько ночей (я не смел двигаться в днем, так как я

не имел документов, удостоверяющих личность ) я вернулся домой. Я решил

скрываться. Я спал на чердаке, чтобы избежать набегов. В свое время мы

познакомились с женщиной, которая была главой паспортного стола и через нее

с помощью взяток были получены польские паспорта. Это позволило нам

выйти из засады, зарегистрироваться и получить хлебные карты. Но это не

делало меня защищенным от набегов. Я был пойман несколько раз, но

каждый раз мне удавалось бежать. В одном случае даже выстрелили в меня,

но я был полон решимости не попасть в их руки, что бы ни случилось .

Прошло время, и 1944 год стоял на пороге. Наши условия приняли небольшой

поворот к лучшему, когда раненые солдаты начали возвращаться с фронта, в

результате чего у них был всевозможный материал, который мог быть

использован для пошива одежды. Торговля увеличилась когда солдаты

пришли на открытый рынок, чтобы что-то купить. Город оживал. Однажды люди

высыпали на улицы, крича и размахивая руками. Вскоре мы узнали: немцы

капитулировали, война закончилась.

Кровавая война, наконец, завершилась, но осталась скорбь по потере

миллионов мужей, сыновей и братьев. В сердцах беженцев возродилась

надежда выйти из испытаний живым, прийти домой к нашим городам и

деревням и после этих многих лет страданий и невыразимых мучений

воссоединиться с нашими семьями. Находясь в эмиграции, нам говорили о

немецких бесчинствах, но никто из нас, даже в его самых кошмарных снах

не мог представить себе то, что имело место во время нашего отсутствия.

Хотя война кончилась, наши условия не улучшились. Рейды не ослабевали, и

было необходимо скрываться от НКВД. Вскоре мы начали слышать известия

от евреев, которые незаконно прибыли в Польшу. Через нашего друга,

польского еврея, который был главой комитета, нам удалось попасть в список

«военной семьи «, чтобы вернуться на родину. Мы оставили Джамбул в одном

из утренних транспортов, сели в товарный поезд в направлении Польши. Среди

пассажиров было много поляков. Как только мы пересекли границу с Польшей

мы вновь увидели истинные антисемитские цветы. Нас обвиняли в том,  что мы

ответственны за войну и все их страдания. По их мнению, мы работали рука об

руку с русскими.

Прибыв на польскую границу, мы последний раз были подвергнуты инспекции,

после чего во главе поезда были поставлены польские офицеры. Они

постановили, что христианские пассажиры могут быть свободными, чтобы ехать

туда, куда им заблагорассудится, но евреям был назначен Вроцлав, в Силезии.

Прибыв к месту назначения, мы столкнулись с поляком, который сказал

насмешливо: » Мойша, ты еще жив? !».

Этот насмешливый вопрос задавали нам везде, где бы мы ни были. Когда в

конце концов мы выяснили, что наш Гомбин очищен от евреев и что на этой

земле нашего рождения жизни тех, кто чудом избежал нацистских убийц не

были в безопасности, моя жена и я сказали себе: мы не оставим нашего

ребенка  в Польше, которая является массовой могилой нашего народа. Мы

пойдем в другое место.

Share
Статья просматривалась 666 раз(а)

Добавить комментарий