Уильям Фолкнер. Отрывок из романа «Особняк»

 «Все началось в моем служебном кабинете. Пришел тихий, спокойный,  почти что незаметный                  человечек неопределенного возраста,  от  двадцати  пяти  до пятидесяти, - все они такие, -                который деловито  показал мне значок  ФБР (звали его Гихон), принял приглашение сесть,                    сказал: "Благодарю вас", -  и начал деловой  разговор спокойно и      равнодушно,  как  они               всегда  начинают, словно просто передают не слишком важное     поручение. Ну и, конечно,                  я  был последним  в  его  списке,  самым  последним,  потому  что  он, наверно,тщательнейшим              образом   предварительно, без моего ведома проверил меня,  все обо мне разузнал, так же, как              он уже много дней, а может быть,  и  месяцев тому назад разведал, и проверил, и отобрал все,              что удалось  узнать о ней
   - Мы знаем, что она действует,  или  пыталась  действовать,  совершенно открыто, явно на               виду у всех.
   - Думаю, что на этот счет вы можете быть спокойны, - сказал я.
   - Да, - сказал он, - вполне открыто. И делает вполне безобидные вещи. С самыми лучшими                 намерениями, и  только... не очень практично. Ничего такого, что не должна бы делать    леди,                и все же несколько...
   - Странновато, - сказал я.
   - Благодарю вас. Вот именно. Могу сказать вам по  секрету,  что  у  нее есть партийный                 билет. Разумеется, вы об этом не осведомлены.
   Тут я сказал:
   - Благодарю вас.
   - А кто раз был коммунистом - знаете,  тут,  как  в  старой  поговорке, конечно, без                   всяких намеков,   сами понимаете: "Раз наблудила..."  -  и  так далее. Конечно, если    спокойно            поразмыслить, то каждому      понятно, что это не так. Но видите, что        получается.  Сейчас         не  время  раздумывать,  спокойно размышлять.Тут даже надеяться на   это нечего, а не то что              требовать  этого от правительства или народа перед лицом    того,  что нас ждет гораздо раньше,           чем мы предполагаем.
   - Да, да, - сказал я.  -  Так  чего  же  вы  от  меня  хотите?  Что  я, по-вашему, могу       сделать?
   - Она... Я так понял, мне говорили, что вы - самый старый и до сих  пор самый близкий ее друг
   - Конечно, без всяких намеков, - сказал я. Но  тут  он  уже  не  сказал "благодарю". Он вообще          ничего не сказал,  ни  слова.  Он  просто  сидел  и смотрел на меня сквозь очки, серый, безликий,         как  хамелеон,    жуткий,  как след ноги на берегу  необитаемого  острова      Робинзона,  слишком            безликий, слишком ничтожный в своей безликости и незаметности,    чтобы нести на  своих плечах ту            страшную власть, какую он  представлял.  -  Значит,   вы  хотите, чтобы я повлиял на нее...
   - ...как гражданин и патриот, который достаточно умен, чтобы  понимать, что и мы тоже будем               втянуты в  эту войну в ближайшие пять лет: я кладу пять как самый крайний предел - в    прошлый раз     немцам понадобилось всего  три года, чтобы совершенно потерять голову  и      втянуть  нас  в  войну,     причем теперь мы точно и  не знаем, кто будет нашим врагом,  но      потом  уже  будет поздно...
   - ...и уговорил ее спокойно отдать вам партийный билет и чтобы вы с нее взяли клятву - не знаю        какие  там у вас полномочия на этот счет, -  сказал я. - Но разве вы сами только  что    не  сказали:      "Раз наблудила  -  опять наблудит" (без всяких намеков, конечно!).
   - Я с вами вполне согласен, - сказал он.  -  В  данном  случае  никаких намеков и быть не     может.
   - Так чего же вы хотите от меня... от нее?
   Он вынул небольшую книжечку, открыл ее, она была разграфлена не  только по дням, но и по часам
   - Она и ее муж были в Испании шесть месяцев  и  двадцать  девять  дней, воевали в             республиканской, то  есть коммунистической, армии,  пока  его  не убили в бою, она сама  осталась  в  госпитале  после     ранения и  работала санитаркой,  пока  республиканцы  не  эвакуировали  ее  через  границу  во Францию.
   - ...о чем знают даже тут, в Джефферсоне.
   - Да, - сказал он. - Перед  этим  она  семь  лет  жила  в  Нью-Йорке  в гражданском браке...
   - ...и это, конечно, ставится ей в вину не только тут,  в  Джефферсоне, но и в Вашингтоне.    - Но он     даже не остановился.
   -  ...со  всем  известным  зарегистрированным  членом  коммунистической партии и  близким              соратником  других  известных  членов  коммунистической партии, о чем, быть может, у вас в Джефферсоне    и неизвестно.
   - Так, - сказал я. - Дальше?
   Он закрыл записную книжку, положил ее в карман  и  снова  посмотрел  на меня совершенно       спокойно,   совершенно равнодушно, словно пространство между нами было линзой микроскопа:
   - Значит, она знала людей не только в Испании, но и тут, в  Соединенных Штатах, людей, которые         пока что неизвестны даже нам, - членов компартии  и агентов, важных людей, хотя и не    столь заметных,   как еврейские скульпторы, и колумбийские профессора, и всякие  интеллигентные  дилетанты.  -  И  вот      тут-то я его      наконец понял.
   - Все ясно, - сказал я. -  Вы  предлагаете  мену.  Вы  ей  гарантируете неприкосновенность в  обмен     на  список имен. Ваше бюро обелит ее,  превратит из врага в обыкновенную доносчицу. А  есть у вас          какой-нибудь ордер?
   - Нет, - сказал он. Я встал.
   - Тогда прощайте, сэр! - Но он не сдвинулся с места.
   - Значит, вы ей не станете советовать?
   - Нет, не стану, - сказал я.
   - Ваше отечество в опасности, может быть, даже под угрозой гибели.
   - Но угроза - не она, - сказал я. И тут он тоже встал и взял  шляпу  со стола.
   - Смотрите, как бы вам не пришлось пожалеть об этом, мистер Стивенс.
   - Прощайте, сэр! - сказал я.»
Share
Статья просматривалась 657 раз(а)

Добавить комментарий