Надежда Кожевникова: ЛЮБОВЬ

Я выезжала из гаража. Муж смотрел, будто посторонний, пока я звонила в дверь к соседу, в чей забор только что врезалась своим новеньким, зелененьким «Фордом».

Полиция не заставила себя ждать. Машин понаехало аж четыре. В таком околотке, как наш, случаи подобного рода были редки. Чтобы среди бела дня бодать задом машины изгородь соседей? Тем более мне, у кого лужайка перед домом образцово вылизана, на крыльце горшки с цветами, и сама я в обозрении общественности то с лейкой, то со шлангом, то с секатором, а уж у кого какая жизнь изнутри, в это, слаба богу, в Америке никто не вникает

В последнее время у нас ним изменились, осложнились отношения – разумеется, я имею ввиду не мужа. Но он никогда прежде не был назойливым, а тут буквально ни на шаг не отходил, лежал у ног, пока я сидела за компьютером, заглядывал в ванную, если я там задерживалась, ходил повсюду следом, как приклеенный. Хотя, недавно еще сверхбдительный страж, возвращение мое или мужа домой упускал, проворонивал, сам своих промахов стыдился, запоздало спускаясь со второго этажа из спальни с растерянным, виноватым видом. Я замечала, что он не дослышивает, подслеповато озирается, когда его окликаю: подводило чутьё – стержень его природы, характера.

Правда, этот его характер доставил нам не мало беспокойств, иной раз вставал в копеечку, когда он, к примеру, вцепился в лодыжку велосипедиста, и еще повезло, что дело ограничилось оплатой прививок, хотя в Швейцарии, где это произошло, могли вполне и затаскать по судам.

Конечно, сами виноваты, не оценили возможностей его клыков, готовности в любой момент пустить их в ход, и что размер его с комнатную собачку обманчив, не соответствует бескомпромиссному бесстрашию натуры.

Оказалось, что спускать его с поводка нельзя. Когда он у нас появился еще в Переделкино, мы поначалу, как и с его предшественниками, гуляли с ним в лесу без привязи, не ограничивая свободы, полагая наивно, что он тут же явится по первому зову. Но не тут–то было. Он исчезал, о нас забывал, мы искали его, бежали, оглашая окрестность воплями – Микки, Микки! – особенно я неистовствовала, от страха его потерять рассудок мутился, его значимость в моей жизни превзошла ожидаемое. Ведь собаку–то мы завели для дочери, которую он, кстати, единственную слушал.

Я не была и не чувствовала себя его хозяйкой, это он мною владел, вертел как хотел. В щенячью пору извёл постоянными хворями, то понос, то рвота. Ветеринарная клиника сделалась, можно сказать, вторым нашим домом. Переносились деловые встречи, отменялись гости, пропадали билеты в театр, на концерт: он совершенно меня допёк – я всё больше к нему привязывалась.

Помню, стояла уже в дверях, при полном параде, муж в машине ждал, куда–то мы собрались, в «престижное», как уже стали тогда выражаться, место, но мне понадобилось на него взглянуть, и я не сразу его нашла. С детства, то бишь с щенячества, он себя уважал, на кресле, диване отдыхал, неважно где, но непременно возвышаясь – местонахождение его на полу было тревожным сигналом. И тут я застала его в углу, куда он забился, как показалось, бездыханным.

Через десять минут с ним на руках я поднималась на заледенелое, заплёванное крыльцо сельской, пристанционной ветеринарной больнички, вошла в приёмную, где, понятно, яблоку негде было упасть. Типичная советская очередь, закаменевшая в вечном ожидании чего–либо, состоящая в основном из тёток, с распаренными до свекольности лицами, разве что не при сумках, авоськах, как обычно, а с птичьими клетками, кошками на коленях, псами, жмущимся к их ногам.

Ни о каком снисхождении от них, таких, не могло быть и речи. Да и мой принаряженный для выхода в «свет» облик к солидарности вовсе не располагал. Когда услышала – пусть пройдёт, видите, спала с лица, есть у кого–нибудь валидол? – не поверила, что это ко мне относится. Врач, сестра тоже удивились, что меня без очереди пропустили. «Клизму надо поставить», – распорядилась молоденькая, строгая ветеринарша. И: «Во двор с ним по–быстрому, а то у нас он тут всё обделает.»

И обделал бы. Всю меня обдристал и сразу ожил – я была счастлива.

Мы уехали с ним вместе в Европу, и, путешествуя, первый вопрос возникал, в какие отели пускают с животными. В машине его приходилось держать в ящике с зарешеченным окошком, который ходил ходуном, если мимо проносились мотоциклисты, велосипедисты. С неменьшей яростью воспринимал бегущих трусцой, катающихся на роликах, а когда видел собак в истерику впадал от бешенства.

Это в нём было почти человеческое – нетерпимость к себе подобным. Добродушных, дружелюбных, пытающихся завязать с ним знакомство, встречал люто, я еле удерживала его на поводке. Баритональный тембр лая переходил в визг, барабанные перепонки чуть ли не лопались, и так визжать он был способен часами. Соседи жаловались, нельзя не признать, справедливо. В Женеве, в соответствии со швейцарским менталитетом, мы получали угрожающие анонимки. В Америке вовсе явилась полиция, и мы заплатили штраф. Но всё это не влияло на наши внутрисемейные отношения: ему всё прощалось. Если бы в таком попустительстве воспитывалась дочь, неизвестно что бы стало и с ней, и с нами.

Впрочем, воспитатель из меня никакой, наша дочь просто такая уродилась, серьёзная, собранная, надёжная, и мы с ней не знали тех изматывающих родительские душу тревог, когда ребёнок непредсказуем, Зато уж всё сполна испытали с Микки.

На моих руках шрамы от его зубов. Когда в глотку ему надо было вливать лекарство, и я пыталась его удержать, он, вырываясь, впивался в меня как вепрь. И ни капли раскаяния. Однажды набросился на немецкую овчарку, я встряла между ними, и оба всадили в меня клыки, Не столько больно. Сколько обидно – ладны бы раны от чужака, но и он, обожаемый, в драке осатанев, меня не пощадил. Я получила урок, что есть любовь – оказалось кровь. Это мне было внове.

И он же был первым, кто меня выбрал. Возможно, и ошибаюсь, но штурма страсти, кажется, не пришлось испытать. И в молодости, видимо, внушала чувство опасливости не только сверстникам, что было бы понятно. Хотя, может быть как раз опыт подсказывал остерегаться того, что еще только вызревало. Встреча с Микки произошла в период моего разгула властолюбия, которое он-то и укротил.

На первый взгляд ничем, никак в том помёте сучки миттель-шнауцера не отличался, Да и мы припоздали, уже разобрали тех, кто внешним видом больше надежд внушал. А этот, забившийся в угол загона, вместился в мою ладонь, когда я его оттуда извлекла, и, сразу смекнув, притворился, что прежде никому в голову не приходило, жалким, робким, нуждающимся в моей защите. Припал, прилип к моей груди, и все во мне барьеры, твердыни рухнули, Чем обернётся для меня этот подарок дочке, я не подозревала.

К его появлению в доме были ликвидированы ковры, полы застелены газетами, но он целился и ухищрялся туда попасть, где газетные листы сдвинулись Шкодливость? Если бы! Мы поначалу так полагали, но ошибались, Он планомерно, при том отчаянно рискуя, столбил место в нашей судьбе, нашей душе.

Всегда ориентировался отлично не только в наших настроениях, но и в обстоятельствах житейских, В начале девяностых, накануне гайдаровско- чубайсовских реформ на магазинных полках стало шаром покати. Но для традиционного российского гостеприимства продуктовый дефицит препоной не являлся. Исхитрившись достать огромную копчёную рыбину, мы созвали уйму гостей. Рыбину сопровождали картошка, зелень, но именно она, роскошная, разлеглась на блюде в центре стола, Не сомневаясь, что пиршество удастся, мы хлопотали о прочих подробностях: муж занялся заготовкой дров для камина, мы с дочкой тоже не бездельничали. Наконец все гости прибыли, час трапезы настал И тут мы узрели: на столе, аккуратно, не сдвинув бокалов, приборов, разместился Микки, доедающий неспешно, без тени паники, последний кусок рыбины. Собравшиеся остолбенели, а я из моего нутра вырвался дикий вопль: нельзя ему, он умрёт, скорее к ветеринару, срочно! Короче, праздник не удался.

Ну, понятно, мы вместе спали. Он так захотел, сопротивляться было бессмысленно. Он занял место в сердце, а уж на кровати рядом – естественно.

И вдруг не смог туда вспрыгнуть. Муж первый сообразил: встал, поднял, положил его в изножии постели, где он обычно размещался. Но не стеснительно, калачиком, а вальяжно раскинувшись. Чтобы его не обеспокоить я приучилось спать, подтянув колени почти к подбородку. Если вдруг во сне дёргалась, он ворчал, рычал. Муж говорил, что я полностью перед ним распласталась, и мне нечего было возразить.

То, что он всё понимает, сомнений не вызывало. Какие команды! И неправда, что четвероногим внятны лишь интонации, он знал слова, много слов, словарный запас у него был побогаче, чем у меня в английском. Я с ним общалась без напряжения, подлаживания, упрощений, как бывало нередко с собеседниками из двуногих. Его уровень адаптации не требовал. Но однажды догадалась: ему важно, чтобы и я так же хорошо понимала его.

Его не устраивал уже примитивный язык жестов, сигналов, раньше используемый, когда он в чём–то нуждался, о чем–то просил. Потребность возникла выразиться себя внятно, выразить речью, чтобы слиться со мной без всяких преград, поставленных якобы изначально природой. Прорваться за предел немоты, бессловесности поставил себе целью и, страдал, мучился в её достижении.

Такие усилия не только в его глазах читались, но и улавливались в клёкоте, исторгаемом из самых, казалось, глубин существа. Я этот клёкот узнала, вспомнила. В детстве дружила с глухонемым от рождения мальчиком, понимающим по губам, но забывала иной раз, что когда он меня не видит, то и не слышит, и стыдом ошпаривало до испарины за свою тупость. Мальчик был не по детски красив, умён и невероятно чуток – в награду, видимо, за ущербность. Я не сумела за ним поспевать, и мы расстались.

В нашем доме в Америке обнаружился недостаток – много лестниц, довольно крутых. Прежде он, Микки, по ним взлетал, вниз кубарём скатывался, и вот теперь еле с трудом переползал со ступеньки на ступеньку. На прогулках не тянул меня за собой, а старался хотя бы не отставать, периодически останавливался, оглядывался, делая вид, что чем–то заинтересован. Немощь его унижала, била по самолюбию, а самолюбив он был жгуче. Я выжидала, пока он передохнёт, но если вдруг появлялись другие собаки, сразу же приосанивался, выказывал былую прыть, на что уходили остатки сил. Потом мы еле плелись. Его чувства, его гордость, профессиональную, так сказать, честь, кураж, я разделяла полностью – сама такая же.

Он стал мною или же я им. Терял аппетит, и у меня кусок застревал в горле. Валился снопиком на ковёр, и у меня ноги подкашивались. Старел, и я старела вместе с ним.

Ему всегда не нравились мои уходы, отъезды тем более. Чемоданы ненавидел, и тут я бессильна оказывалась ему объяснить, что расстаёмся не навсегда. Навсегда! – у меня самой от этого слова мурашки. А в последнее время стерёг каждый мой шаг, не сводил глаз. Я кожей ощущала нарастающий в нём ужас, что брошу его, он останется один, бесполезным ставши, ненужным.

Не раз уже пресекала его намерение проскользнуть за мной следом через входную дверь или через гаражные ворота. Моя слабина: до того, иначе как в зарешеченном ящике, ему ездить в машине не дозволялось, но чтобы поднять ему настроение, порадовать, воодушевить, разрешила как-то залезть в салон, усесться рядом – и господи, как же он жадно всё впитывал! Смиренно, благодарно. Мимо пронесся мотоциклист, он даже не дёрнулся, не издал ни звука. И мне захотелось плакать. Когда–то завидовала владельцам послушных, спокойных собак, но мне разве такие нужны? – мне нужен он, только он, его неуёмность, дерзновенность, неукротимое своеволие, неистовство, его ревность, его ко мне страстная любовь. Так, как он, меня никто не любил и не полюбит. Я тоже.

Наша с ним тайна – совместные поездки, в магазины или просто так. Пока я отсутствовала, делая покупки, он приникал к оконному стеклу, и от его дыхания, от влажного носа оставались пятна, которые я потом тщательно оттирала. Да нет, никого мы не опасались, ну муж бы узнал, и что? Кстати, именно муж, а не я, отвечал за его кормёжку, просыпаясь спозаранку, накладывал ему в миску еду, что он, Микки, принимал как должное, не смешивая житейское, бытовое и чувства, сердечную привязанность. В отличии от большинства людей, оставался неподкупен, продаться за чечевичную похлёбку для него исключалось.

Но любовь нуждается в сокрытии, свидетелей тяготится, стыдится, и у меня, положим, был опыт, но откуда он взялся у Микки?

Его неприязнь к соплеменникам имела, надо признать, корни. В Переделкино не успели, да у него еще и возраст тогда не вышел, а после начались мотания нашей семьи по разным странам, и обстоятельства, условия не подходили, чтобы он получил то, что положено, нормально, присуще всему живому. Спохватились, когда он уже не считал, не воспринимал себя собакой. В дополнении к рациону, породе его соответствующему, баночному, с удовольствием поглощал фрукты, овощи с нашего стала, вплоть до цитрусовых, не поморщившись, что для него тоже являлось приобщением к людскому миру. А уж в способности целиком отдаваться чувству, неизбывной любовной тоске, всех нас, людей , превзошёл. Когда обстоятельства вынудили отдать его на постой в очень хороший собачий пансион в окрестностях Женевы, с территорией, расположенной на многих гектарах, где помимо собак еще и лошади содержались – я сама бы там с наслаждением паслась – мне позвонила хозяйка и сказала: необходимо его забрать, он ничего не ест, истаял, Я примчалась. Он, вышел, шатаясь, пошёл ко мне, оглядел поплёлся обратно. Предала! И уж как я вымаливала его прощение, прежде чем он позволил себя обнять, Но травма осталась, застряла. Люди не так памятливы, как те, кого мы по невежеству числим за низших, пренебрегая уроками чести, благородства, которые они нам наглядно выказывают собственным примером.

…Как вышло, как случилось, что выехала, не нажав клавишу для опускания гаражных ворот? При включённой задней скорости, увидела, что он вышел, затрусил по проезжей части, целенаправленно, сосредоточенно, не оглядываясь, не реагируя на мои крики: Микки, Микки!

Нет, не я – он уходил, решил уйти, навсегда, меня наказав за все свои страхи, за зависимость от меня, за свою ко мне любовь. Ослепило – я всё поняла. Машина двигалась задом, я выскочила оттуда, оставив распахнутой дверь, бросилась за ним, к нему. Забор соседа напротив завалился, зад «форда» расплющило, но я успела, спасла его, спасла себя. Он ко мне прижимался, был явно очень доволен, а вот мой муж, наблюдая за всем, по– видимому, нет.

Ну что же, за всё приходиться платить. За любовь – троекратно.

Share
Статья просматривалась 872 раз(а)

11 comments for “Надежда Кожевникова: ЛЮБОВЬ

  1. Хоботов
    31 декабря 2012 at 0:05

    Прекрасная история о любви! Как раз к Новому году! Пусть у Вас, Надежда, будет много радостных дней общения с любимыми и не будет горестных минут прощания с ними. Спасибо за Ваши тексты! С Новым годом!

    • Надежда Кожевникова
      31 декабря 2012 at 1:11

      Спасибо, дорогой Хоботов, Вы наредкость чуткий, тонкий умница, и Ваш отзыв как читателя для меня, автора, большая честь. Всех благ в Новом году!

  2. Инна Костяковская
    30 декабря 2012 at 21:46

    В этом-то и вся прелесть прозы Надежды. Она такая, какая есть. Естественная. Поэтому и читается всё легко, на одном дыхании. В тот, описанный ею момент, все, кто стоял на пути наибыстрейшего спасения собаки, представлялись ей жуткими злыми тётками. Согласитесь, что у Надежды нет ничего надуманного.Предельная искренность во всём- в чувствах, в эмоциях.В любом из её повествований, не знаю, как Вы, но я чувствую одновременно- сильную личность и очень ранимую душу.
    С уважением к Вам,
    Инна

    • Надежда Кожевникова
      31 декабря 2012 at 1:15

      Инна, но мы же с Вами, я правильно сразу определила, ну просто как сестры. Родственно мыслим, и что всего важнее родственно чувствуем. Знакомство с Вами — подарок в минувшем году.

    • Ефим Левертов
      31 декабря 2012 at 11:47

      Спасибо, уважаемая Инна! Я согласен с каждым Вашим предложением. Еще раз, с Новым Годом!

  3. Инна Костяковская
    29 декабря 2012 at 18:50

    Дорогая Надежда! Моя Лизочка такая же. Если оставляю её в машине даже на мгновение- например, проверить почтовый ящик, или выкинуть что-то не нужное из машины, она так пищит, как будто я ей бросаю навсегда. И сразу месть- обязательно нагадит внутри. Она совершенно по-человечьи тоскует, впадает в депрессию, и часами не вылазит из-под кровати , если меня долго не бывает дома. Приходится везде её за собой таскать. Слава Богу, что она малышка, той-пудель.
    Спасибо Вам за рассказ! С Новым Годом! Здоровья, вдохновения Вам и всей семье.
    С уважением,
    Инна.

    • Ефим Левертов
      30 декабря 2012 at 18:07

      Спасибо, уважаемая Инна, за Ваше внимание к моей любимице Надежде Кожевниковой! Здесь есть, однако, несколько предложений, которые я хотел бы обсудить с Вами как с поэтом:
      «…состоящая в основном из тёток, с распаренными до свекольности лицами, разве что не при сумках, авоськах, как обычно, а с птичьими клетками, кошками на коленях, псами, жмущимся к их ногам. Ни о каком снисхождении от них, таких, не могло быть и речи. Да и мой принаряженный для выхода в “свет” облик к солидарности вовсе не располагал.»
      Мне кажется, что в этих предложениях мы должны или отделить лирическую героиню эссе от сегодняшнего автора, или увидеть определенное движение души героини к концу короткой дистанции очерка. Я — за второй вариант. Какое Ваше мнение как поэта и читателя? Спасибо! С Новым Годом Вас и автора!

    • Надежда Кожевникова
      31 декабря 2012 at 1:16

      Спастибо еще раз, друг мой Инна.

  4. Ефим Левертов
    29 декабря 2012 at 17:58

    Спасибо! Это надо напечатать где-нибудь в твердом виде.
    С наступающим Новым Годом!

    • Надежда Кожевникова
      31 декабря 2012 at 1:23

      Ефим, я в в журнале Берковича написала в ответ на Ваш отзыв о моем тексте о Коварском и повторю, что мне важнно понимание именно сложных людей, с собственной позицией и критическим взглядом на всё и на всех, потому что я самая такая. С Новым годом!

      • Ефим Левертов
        31 декабря 2012 at 11:50

        Спасибо Вам, Надежда! И с Вами я полностью согласен. Еще раз, С Новым Годом!

Добавить комментарий