Лорина Дымова. «Фотография»

   

 

 

 

 

 

ФОТОГРАФИЯ

 

     … А фотография получилась такая, что ее вполне можно было бы использовать в любом журнале в рекламных целях:  дескать,  вот  как люди живут за границей — даже те,  кто приезжает туда не в таком уж и молодом возрасте. Хотя никакой-такой «немолодой возраст» на снимке не был виден. Видны были только красивые и безмятежные мужчины и женщины, улыбающиеся в объектив фотоаппарата, сидящие за изящно накрытым столом.  Цветы.  Тоненькие, светящиеся стебельки свечек. Какой-то немыслимой формы бутылки с волнующими воображение  этикетками. Экзотического вида блюда, украшенные дольками заморских плодов — правда, «заморские» они, если смотреть с другого берега моря, а проще говоря, из Москвы или там из Ленинграда, и то — не из теперешних,  где есть всё, включая и диковинные фрукты, а из тех, давних,  в которых когда-то обитали и мы с вами. Здесь же, в Иерусалиме,  все эти киви, авокадо, гуйава — давно уже стали вовсе не праздником,  а  поднадоевшими эмигрантскими буднями.  Ощущение же необычности создавал,  напротив, холодец — прозрачный и трепещущий от нетерпения в неглубоком блюде,  или,  скажем, винегрет с селедочкой, разделанной неторопливо и тщательно, без единой косточки. Но такие застолья  случались  тут  крайне  редко — преимущественно, когда «русские» праздновали в конце декабря непопулярный в этих краях новый год.

     Но на фотографии видны лишь салаты ошеломительного вида, нарезанная как бумага индюшачья ветчина и толстопузые, разного калибра бутылки с  соусами — никаких там холодцов или винегретов. Впрочем, иначе и быть не может — ведь компания,  с удовольствием глядящая  в объектив и в собственное будущее,  справляет день рождения вот этой милой женщины, сидящей в центре, а она только что с работы, и вчера она целый день трудилась, и позавчера тоже, так что времени хватило лишь забежать  в  ближайший  магазин  и  купить все эти поражающие московское воображение чудеса — да, да, в Израиле они продаются в любой, даже самой невзрачной лавке на окраине города!

     Но убеждает, что люди могут жить хорошо и вдалеке от дома, и вообще черт знает где,  вовсе не изысканный стол на переднем  плане фотографии, а выражение лиц участников праздника. И даже не столько выражение всех лиц,  сколько одного — знакомого живущим и на том, и на этом берегу.  Это лицо известного нам еще с юности писателя, любимого в те баснословные годы всеми без исключения.  Кто бы мог подумать тогда,  что через два-три десятка лет и он, этот легендарный человек, подхваченный могучим вихрем странствий, окажется на другом конце земли,  оторванный от своего уютного кабинета, от друзей и врагов, от издательств и многомиллионного восхищения читателей,  и что в такой-то день такого-то года он будет сидеть за красивым столом среди небольшой кучки людей,  помнящих и признающих до сих пор его давнюю славу, сидеть, вальяжно откинувшись на спинку дивана и умиротворенно  глядя  на  фотографирующего его невидимого участника застолья, который наверняка тоже является поклонником его таланта.

     Как хорошо, что и он, этот писатель, попал на фотографию! Во-первых,  мы видим его спокойствие и удовлетворенность, а значит, у него всё в порядке, а это в свою очередь  значит, что, действительно, в любой жизни, где бы она ни происходила, можно находить смысл и удовольствие. А во-вторых,  присутствие этого человека за столом говорит нам о собравшейся компании гораздо  больше,  чем  мы могли бы  узнать из любых рассказов.  Не придет же такая выдающаяся личность в какой-нибудь нестоящий дом и не станет фотографироваться да и вообще иметь дело с серыми и никчемными людьми. Наверняка  все сидящие на этом диване тоже что-то из себя представляют и соответствуют  своими качествами знаменитости, чуть заметно склонившей голову в сторону очаровательной хозяйки.

     Всезнающий читатель, я чувствую, ждет, что именно сейчас автор и сообщит ему ехидно, что данная история как раз  опровергает  эти сами  собой напрашивающиеся выводы и что люди,  собравшиеся за столом,  оказались так себе,  бесцветными,  неинтересными людишками, в чем  некоторое время спустя и убедился забредший к ним по неведению всеобщий любимец. Однако я вынуждена разочаровать обычно проницательного читателя, поскольку на этот раз он все-таки ошибся.

     Все, сидящие за столом, и на самом деле люди необычные и неординарные, и не случайно именно они окружают писателя. Нет, вовсе не по недоразумению оказался он здесь,  всё как раз наоборот: он долго и нетерпеливо ждал этого дня и пришел поздравить виновницу торжества,  испытывая даже легкое волнение, потому что у нее, у прелестной именинницы,  масса достоинств,  пожалуй, даже не меньше, чем у него самого,  не говоря уже о том, что она может вот так, походя, соорудить такой чудесный стол и не пропитаться при этом запахами кухни — а ведь даже одно это,  согласитесь,  является немалой доблестью для женщины. Но, кроме этого, Марьяна еще и пианистка, великолепная пианистка, даже если судить по самому высокому счету, и еще в России он слышал ее имя — впрочем, может быть, ему сейчас это только кажется. Здесь она выступает редко, да и то лишь как аккомпаниатор, а работает в музыкальной школе, смешно сказать, обычной  преподавательницей.  Хотя какое это имеет значение! Главное,  что вечерами, когда написаны  обязательные четыре страницы и он выходит проветриться, ноги  сами несут его в направлении ее дома, и ничего он не может с собой поделать.  Живет она одна — дочка  с  семьей  осела где-то в Канаде, и всегда она ему рада,  зачем ей притворяться?  А может быть,  не только рада, но и польщена его вниманием — ведь он, слава Богу,  и до сих пор кое-что значит. А ему, в общем-то, ничего от нее и не нужно — возраст не тот, но видеть ее,  рассказывать, а часто и придумывать прямо при ней новые сюжеты, жаловаться плачущим голосом, что его главный читатель остался в России, а потом слушать ее уверения в его необходимости и здесь тоже — Господи, да это стало для него чуть ли не наркотиком, не отвязаться! Как удачно, что этот мужик, как его… кажется, Семен… захватил с собой аппарат — теперь у него будет фотография, где они сняты рядышком, вместе. А что, кроме них, тут еще целая шайка-лейка — так это даже хорошо: не надо будет прятать фотографию от жены. Тем более что по левую руку от него сидит тоже чрезвычайно симпатичная женщина, художница Майя Бойко — поди-ка выбери, к кому ревновать…

     А эта Майя — тоже молодец.  Очень способная художница,  ничего не скажешь. Особенно хороши у нее натюрморты. И ножки… Редкое сочетание. Обычно или — или. Если талантливая, то уродина. А если хороша собой,  почему-то непременно бездарна. А тут всё качественно — приятно сидеть рядом.  Семен,  ее муж, видно, парень не промах, понял,  что  за  птичка.  Интересно,  давно  они  женаты?  Надо будет спросить у Марьяны.  Хотя ему-то что?  Женаты — и женаты. И судя по всему,  брак удачный,  он с нее глаз не сводит:  «Может быть,  тебе красного вина,  ты же любишь красное?» «Тебе  кофту не принести?» Только она почему-то напрягается, когда он начинает говорить… Да ладно, Бог с ними, не его это дело. Тем более что если бы не было Марьяны, а ему пришлось выбирать, он, пожалуй, предпочел бы не Майю, хоть она вполне, вполне…  нет, он остановился бы  на Лике. Что-то  есть  в ней трогательное,  хрупкое,  хоть и актриса.  А ему всегда нравились женщины  податливые, с зависимым характером, чтобы следовали за ним,  как подсолнух за солнцем… Однако, черт возьми, сколько привлекательных женщин собралось на этом крошечном пятачке! Бедная Россия — какой урон!..

      А Лика, глядя в объектив с застывшей полуулыбкой, думала о том, что  снова ей не удастся выспаться и что если неделю подряд вставать в шесть часов и в любую минуту суток тебе хочется только одного — спать, все остальные чувства атрофируются. А еще непонятно, почему не пришел Влад.  Сам звонил, говорил, что надо бы придумать какой-нибудь общий, нестандартный подарок, чтобы удивить Марьяшку, и вдруг из него словно выпустили воздух.

     — У Влада неприятности, — будто услышав Ликины мысли, сказала Марьяна.

     — С договором?  — понимающе спросил Карлуша и налил себе минералки (на фотографии он рядом с Ликой, видите?)

     Вообще-то, звали  его  Лев, и имя это вполне соответствовало царственной львиной гриве, увенчивающей его высокую и грузную фигуру, но еще больше он напоминал Карла Маркса, и велик был соблазн дать ему новое имя — Карлуша.

     — Вчера его трудовая деятельность закончилась, — кивнула Марьяна.  —  Но наклевывается что-то новое. Поэтому он не пришел. Какое-то интервью, с кем-то встречается.

     — Вечером? — недоверчиво покачала головой Лика, и, увидев, что все разом замолчали и уставились на нее, смутилась: — Разве вечером бывают интервью?..

     Вопрос этот она задала укоризненным тоном, и было непонятно, кому адресует она упрек: друзьям, подозревающим ее Бог знает в чем, или отсутствующему Владу.

     «Вот дуреха-то!.. — подумала Марьяна. — Ну,  кто ее тянет за язык?..»

     Однако вспомнив, что она все-таки хозяйка дома, Марьяна устремилась Лике на помощь и принялась объяснять,  что Влад устраивается в какую-то «русскую» контору,  а у «русских» привычки не изменились и здесь, в Израиле. У них, как известно, «интервью» — это выпивка в ресторане за счет новобранца.

     Лика с сомнением пожала плечами, но возражать на этот раз уже не стала. «Значит, не придет…» — подумала она, испытывая одновременно и разочарование,  и облегчение.  Сразу  же  спать  захотелось вдвое сильнее, и она даже откинулась на спинку дивана.

     — Устали? — участливо спросил писатель.

     Лика кивнула.

     — В театре?..

     Лика снова кивнула. Не хотелось объяснять ей этому, по-видимому преуспевающему и здесь человеку, что в театре она бывает раз, ну, от силы два раза в неделю  и совсем  не устает от него — наоборот,  хоть изредка чувствует себя человеком, что именно там, на репетициях,  она и отдыхает душой и телом от уборки чужих квартир, от разговоров о том, какой пастой лучше мыть кафельную плитку, а какой раковину.  Об этой ее «побочной» деятельности — хотя было бы резоннее побочной работой считать театр — знала только Марьяна, ну и конечно, Влад.  Остальные были не в курсе, но не потому что Лика это скрывала, а потому что никто ее просто не спрашивал, на что она живет, чем зарабатывает. Никому это было неинтересно, как, впрочем, и она сама не слишком-то интересовалась занятиями Майи  или,  скажем, Карлуши. Было известно,  что Майя — художница, Карлуша — критик или что-то в этом роде,  короче,  литературный человек, а Семен — врач. Этих сведений Лике было вполне достаточно, чтобы понимать, почему у окружающих их компания вызывает такой повышенный интерес. Ну, подумайте сами:  музыкант,  художница, актриса, писатель! И писатель не какой-нибудь,  а тот самый, книжки которого в шестидесятые годы читали поголовно все — всё грамотное население России и прилегающих к ней республик.  Понятно, что интерес к нему у его прежних почитателей, числящихся ныне жителями Иерусалима, разгорелся с новой силой, едва они узнали, что теперь он их сосед, и любые мелочи, связанные с ним, а заодно и с его окружением, вызывали волнение и любопытство.

     Этого внешнего любопытства по-видимому с лихвой хватало  им, этим баловням судьбы,  чтобы абсолютно не интересоваться друг другом. И только когда неожиданно вспыхивали отдельные отношения между кем-нибудь  из  них,  когда два независимых человека ни с того ни с сего вдруг становились парой,  выяснялось,  что у кого-то, оказывается,  раньше,  в «той жизни»,  была семья, и даже не одна, или что Карлуша,  например, в молодости работал циркачом, и еще масса интереснейших  подробностей открывалась человеку, когда взгляд его переставал равнодушно скользить  по  внешней  оболочке существования приятеля, а проникал заинтересованно под эту самую оболочку.

     Так Лика, к удивлению своему, узнала, что Влад только здесь начал заниматься  компьютерной графикой,  а до этого вообще не имел представления, что это за зверь такой — компьютер. В Москве он был звукооператором на учебном канале телевиденья, маялся от скуки, и уйти оттуда, по его словам,  мешал ему только интерес, моментально вспыхивающий в глазах «прекрасного пола»,  когда в ответ на вопрос: «Где вы работаете?», — он небрежно бросал: «На телевиденье».

     Эта способность говорить о себе в ироническом  тоне, пожалуй, больше всего и привлекала к нему Лику. У нее было  ощущение, что, переселившись сюда, люди начисто теряли чувство юмора, и к каждому, кто оказывался способен шутить,  а тем более над самим  собой,  она немедленно начинала относиться с симпатией и интересом. Ей не приходило в голову,  что юмор у человека исчезает не столько с переездом в другую страну, сколько с переходом в другую возрастную категорию, а все, с кем она знакомилась здесь,  были люди, увы, уже не молодые, и золотые крупицы юмора они обронили и утратили безвозвратно вовсе  не  во  время  краткого перелета по маршруту Москва — Тель-Авив,  а на ухабах длинного и петляющего жизненного пути. Скорее всего именно своим симпатичным и безобидным юмором Влад и пробил стенку, которой их компания отделилась от внешнего мира, ни под каким  предлогом  не подпуская к себе никого со стороны.  Он с легкостью одолел это препятствие,  причем совсем недавно, год назад, а то  и меньше,  и несмотря на то,  что был в их команде самым свежим человеком, стал чуть ли и не самым необходимым участником их застолий. Он  пришелся ко двору, потому что царила среди них атмосфера иронического доброжелательства, постоянного подшучивания друг над другом, а уж в этом-то Влад был подлинный артист. Но если каждый проявлял остроумие и воспринимал юмор, когда он касался другого, то Влад подшучивал охотнее всего над самим собой, производя комическое впечатление прибедняющегося супермена. А поскольку в этой характеристике  основополагающим словом являлось все же слово «супермен», прекрасный пол,  разумеется, и тут не мог перед ним устоять, и если верить  разговорам,  то  даже  у Марьяны с Владом что-то было — какие-то витиеватые,  длительные отношения,  во время которых Влад то исчезал на несколько недель, то неожиданно вновь возникал и вел себя во время сборищ у Марьяны чуть ли не как хозяин дома. Было понятно, что дело в Марьяне, что именно он ее чем-то не устраивает, а не наоборот, но Марьяна была не болтлива, и никто так и не узнал, какой  изъян в ее избраннике мешал ей соединиться с ним окончательно,  несмотря на то, что оба были свободны и не слишком счастливы. Лике это было в общем-то безразлично, но всё изменилось после того, как пару месяцев назад она,  случайно оказавшись рядом с марьяниным домом, зашла к ней и наткнулась там на Влада, и хотя Лика все время порывалась уйти,  они ее так и не отпустили — видно, всё у них было уже кончено. А потом Влад долго провожал Лику домой: почти два часа они шли пешком, и у Лики просто не было другого выхода, как пригласить Влада зайти попить чаю после столь долгой прогулки. Хотя, если честно, был у нее и другой выход: не приглашать — и уехал бы он как миленький на подрулившем как раз в этот момент к остановке автобусе, но в том-то и дело, что за эти два часа вроде бы ни к чему не обязывающей болтовни Лика почувствовала его «своим» человеком, и жалко было его отпускать и прерывать этот нежданно возникший сюжет на самом интересном месте.

     И сюжет продолжался. Продолжался вот уже почти два месяца, головокружительно петляя, подобно горной речке, и набирая после каждого поворота новую силу, но теперь, судя по всему,  начал выдыхаться, чахнуть и пересыхать, и Лика, не находя этому объяснения, тоже стала чахнуть,  как это бывало когда-то в юности, и, смех сказать, так же, как тогда, не отходила от телефона, боясь, что Влад позвонит, а ее как раз не будет дома или  она  просто  не  услышит звонка из другой комнаты…  Конечно, можно было бы позвонить и самой, но уж этого-то он не дождется… 

    — Может быть, пойдем домой?..

     Лика вздрогнула и очнулась.

    Семен вопросительно смотрел на жену, но Майя отрицательно покачала головой:

     — Нет,  еще совсем рано.  Хотя…  тебе ведь в шесть вставать. Слушай, иди один, а я вернусь с Карлушей!

     Карлуша жил в соседнем доме, и у него была машина.

     Столько достоинств, и все у одного человека!

     Карлуша кивнул, пытаясь сохранить безразличное выражение лица. Значит, они поедут вдвоем…  Поедут по ночному  Иерусалиму….  Он включит тихую  музыку  и повезет ее самой длинной дорогой…  Через Тальпиот. А может быть, через Тель-Авив?..

     — Как это так — иди один? — удивился Семен.

     — А  что особенного?  — Майя посмотрела на окружающих, как бы призывая их подтвердить, что, действительно, ничего особенного в ее предложении нет. — Я завтра к двенадцати… А тебе, кстати сказать, после десяти должен звонить твой Ерошкин.

     — Ух ты!  Ерошкин!  Совсем забыл!  Хорошо,  что ты  вспомнила. Сколько сейчас,  девять?  Бегу!..  Карлуша, можно на тебя рассчитывать?

     Последнюю фразу Семен произносил, уже застегивая  куртку.

     Карлуша развел руками:

     — Доставлю в целости и сохранности, лучше, чем было!

     Все засмеялись.

     Семен сделал жест рукой, как вождь, приветствующий провожающую его толпу:

     — Засим отбываю! Можете не вставать! Всех благ!

      Хлопнула дверь, наступила пауза.

     Карлуша поднялся из-за стола и подошел к окну.

     — Хочешь убедиться,  что он  действительно  уехал? — невинно спросила Марьяна.

     Снова засмеялись, но на этот раз естественнее и освобожденнее. Все знали, что Карлуша неравнодушен к Майе, и даже более чем просто неравнодушен, но в присутствии вспыльчивого и ревнивого Семена подобные шутки считались непозволительными.

     Карлуша не нашелся что ответить и посмотрел на Майю, но Майя моментально отвела взгляд.

     Оставалось самое трудное: отделаться от Карлуши и незаметно выскользнуть из марьяниного дома. В половине десятого в «их» кафе ее ждал Влад — домой к нему сегодня они уже не успевали.

     Незаметно она взглянула на Лику: та выглядела усталой и подавленной.

     «Бедняжка, — подумала она.  — Никакого самолюбия!.. Влад говорит,  что  она  названивает ему по десять раз в день.  Как так можно?..»

     Майя не сомневалась, что именно из-за Лики Влад сегодня и не пришел к Марьяне, хотя он, разумеется, как и подобает настоящему мужику, не обмолвился об этом ни словом.

     Лика, почувствовав взгляд, улыбнулась Майе:

     — У тебя всё хорошо?

     Майя улыбнулась в ответ:

     — Да, всё замечательно. Только…

     — Что — только?

     Майя наклонилась к Лике и зашептала:

     — Понимаешь…  Мне надо отсюда сбежать… И как можно скорее. Ты не можешь отвлечь Карлушу?  — И встретив непонимающий, растерянный взгляд Лики,  пояснила:  — Ну,  как тебе  сказать…  Мне  надо встретиться с одним человеком… По делу…

     — Хорошо… — пожала плечами Лика. — Только я не знаю как…

     — Позови  его в другую комнату, там книги, — быстро и горячо заговорила Майя, обнаруживая завидную предусмотрительность и незаурядные стратегические способности,  — попроси,  чтобы он тебе помог найти какую-нибудь книжку похитрее, что-нибудь по истории искусств. Или по театроведению. У Марьяны всего этого полно. Позови его прямо сейчас, пока она на кухне.

     Лика покорно поднялась с дивана.

     — Карлуша, — немного смущаясь, сказала она, — ты не поможешь мне найти одну книжку? Это по твоей части…

     — Что по моей части? — улыбнулся Карлуша, поднимаясь с кресла с легкостью, удивительной для обладателя такого огромного живота. — Что по моей части — помогать, искать книжку или сама книжка?

     — Всё, — коротко ответила Лика и, не оглядываясь, прошла в комнату с книгами, уводя за собой Карлушу, как малиновка уводит нежелательного пришельца от своего гнезда.

     Майя тоже поднялась, незаметно прошла в прихожую и, никому ничего не сказав,  резко сдернула с вешалки плащ.  Не  одеваясь, она выскользнула в подъезд, и бесшумно прикрыла за собой дверь.

      — А где моя подопечная? — поинтересовался Карлуша, вернувшись в комнату и усаживаясь на прежнее место.

     Только теперь все заметили, что Майя исчезла.

     Кинулись ее искать. В кухне, в туалете, в прихожей.

     Тщетно.

     — Ловко!.. — восхищенно пробормотал писатель. — Вот это женщина!

     Когда восхищаются  другими,  нам  почему-то становится обидно. Нам кажется,  что кто-то, может быть, и хорош, но вот лично нас недооценили.  Поэтому не удивительно,  что Марьяна почувствовала себя обиженной.  Как,  впрочем,  и Лика,  хотя уж она-то, можно сказать, собственноручно и помогла неожиданному возвышению Майи в глазах общества.

     «Вот тебе и тихоня!.. — думала Марьяна. — Какую  провернула операцию — многоступенчатую!..  Но кто же это?.. Кто-то со стороны? А может быть,  Влад?..  Неужели Влад? Гнать его надо, этого ходока, этого скупердяя! И не подпускать на пушечный выстрел!..»

     «У всех личная жизнь…  — думала Лика. — Только у меня ничего не клеится… И Влад не пришел…»

      — А что я Семену скажу? — Карлуша чуть не плакал, на него жалко было смотреть.

     — А  зачем тебе вообще ему что-то говорить?  — удивилась Марьяна. — Ты-то тут при чем?

     — Но я же обещал!..

     — Дал слово — держи его? Так? Заповедь юного пионера? – Марьяна расхохоталась, и остальные тоже заулыбались.

     Напряжение спало.

     — Давайте выпьем, друзья, за то, что с нами всё еще происходят подобные коллизии, — произнес писатель, наливая в рюмки водку. — Ведь о чем это говорит? Что мы еще не совсем стары и кому-то нужны, и нам кто-то нужен. Что жизнь продолжается, несмотря на перемещение не только в пространстве, но и во времени, — всё та же восхитительная, обманчивая, непредсказуемая жизнь.

     Речь была эффектной и произвела впечатление. Нет, не даром залы, где выступал этот человек, были всегда оцеплены конной милицией!..

     Все с любовью посмотрели друг на друга, вдумчиво чокнулись и выпили.

     «Гнать, гнать  подлеца, — думала Марьяна,  уже не сомневаясь, что это Влад. — И со стороны больше никого не принимать! Или требовать рекомендаций…»

     «В следующий раз и я сбегу, — думала Лика. — К Владу…»

                ***

      … А через двадцать лет, разыскивая какую-то справку, Марьяна наткнется на фотографию, почему-то не попавшую в альбом.

     Красивые люди, беззаботно глядящие в объектив фотоаппарата. Светящиеся стрелочки свечек,  нацеленные в потолок.  Чудесный букет оранжевых цветов с белой лилией посредине.

     Господи, какие же они молодые! И все тогда были вместе, и можно было в любую минуту снять трубку,  позвонить или  собраться  вот так, как на этом снимке… Ах, как славно им тогда жилось! И каждый был в кого-то влюблен, и кто-то кого-то ревновал, мучился… А что, ведь было им тогда не больше пятидесяти…

     Постой-постой… Это,  кажется,  ее собственный день рождения? Да, конечно, вот на обороте дата: первое февраля девяносто шестого года… Это тогда исчезла Майя?.. Исчезла на глазах изумленной публики, предварительно спровадив домой мужа. Вот был переполох!   А ведь Марьяна так и не спросила Майю, к кому она тогда сбежала. Неудобно было, какие страсти кипели!

     А как звали того подонка — Макс?..  Нет,  Влад…  Да, точно, Влад. Вот  был  тип!  И из-за такого барахла чуть не развалилась их компания?..

     … Ну,  хорошо,  допустим,  она-то сама дала ему отставку, но Лика ведь чуть не умерла, когда он ее бросил!..

     Неужели всё это было с ними?..

      А через несколько дней, первого февраля, Марьяне позвонит дочка из Монреаля и скажет: «Мамочка, мы все поздравляем тебя и пьем за твое здоровье!» Сестра позвонит из Москвы, Карлуша из Тель-Авива, Семен — с соседней улицы, а Майя — из Америки.

     Все будут говорить Марьяне одни и те же слова, вспоминать одни и те же события, называть одни и те же имена. И только Майя скажет: «Майкл тоже тебя сердечно поздравляет,  хотя вы, к сожалению, так и не видели друг  друга».  

   «Послушай, — ни с того ни с сего спросит Марьяна,  — а помнишь, в тот вечер, двадцать лет назад, в мой день рождения?.. Ты исчезла. К кому ты тогда сбежала?..  Кто это был?  Влад?  Или кто-то другой?»

   «Какой Влад? — удивится Майя. — Я не помню никакого Влада! Кто это?..»

     «Да так… Был тут один тип. А как сбежала, помнишь?»

     «И как сбежала,  не помню, — удивленно скажет Майя. – Неужели сбежала?.. Нет, не помню. Что ты хочешь, двадцать лет прошло!..»

     И Марьяна впервые обратит внимание, что у Майи стал совсем, ну совсем старушечий голос.

 

 

 

Share
Статья просматривалась 625 раз(а)

Добавить комментарий