Иосиф Бродский — 82

Валентина Полухина о Бродском —

http://www.rg.ru/2012/05/24/brodskii.html

Иосифу Бродскому

I. 24 мая

Сколько света набилось в осколок звезды …

Иосиф Бродский

 

Путь от Северной Венеции в Венецию просто

длиной в двадцать тысяч дробящихся на секунды дней,

когда под пятою времени хрустят височные кости

и липнут к саднящей коже жужжащие жала слепней.

За это время империя успела сыграть в ящик,

мир перевернулся и на четыре точки привстал,

ещё не бывшее время спуталось с настоящим,

ягодки все впереди, а караул устал.

Впрочем, тебе до этого теперь никакого дела.

Васильевский остров качается в дырявой авоське Невы.

Судьба тебя выводила из душного беспредела

руганью и пинками безликой имперской ботвы,

будто сквозь строй бесконечный выморочной безъязыкости

в языческое пространство свободного языка.

Северная Венеция, милая, накося-выкуси

с той стороны цензурного лязгающего глазка.

В нью-йоркской ночи мерцает свет полутора комнат.

Слово устремляется в небо искристое, как слюда,

чтобы спуститься в улицы, которые тебя помнят,

но сам уже не отыщешь собственного следа.

В день первого крика друзья на поминках пьяны

и паруса расправляет белых ночей корвет.

Звёзды бьются на счастье, как в молодости стаканы,

и в каждом осколке трепещет неумирающий свет.

II. 28 января

Но даже ежели песенка вправду спета,

От неё остаётся ещё мотив.

Иосиф Бродский, 1993

 

Когда голос канет в глубине онемевшей гортани

и на синьке неба растают волны пропавшего звука,

не станет только тебя. Со всем остальным ничего не станет.

Но пока ты есть, осознание этого –  престранная штука.

Где сидит фазан, знать желает каждый охотник,

а не знает никто. На семи ветрах и семи дорогах

семь цветов покрывает иней. И пьяный плотник

мерку снять не спешит, мол, времени ещё много.

Этот год ни на что не делится, кроме как на три –

три с Марией, три до прощания с ней и Анной.

Будто концы с концами сходятся калий и натрий

так, что кардиограмма не выглядит слишком рваной,

хоть врачи и вздыхают над тканью сердечной ветхой.

Затягиваешься сигаретой, морщась слегка от дыма,

и сердце громко скребётся в рёбра надломанной веткой,

и смерть, торопясь за кем-то, опять пробегает мимо,

в зеркале не отразившись, только Memento mori

пробормотав сквозь зубы.  Что же, по крайней мере,

без дураков, честно – не всё ж кораблику море.

Утянет на дно или днище с треском пропорет о берег –

не всё ли равно, если спавшихся лёгких клёкот

в осипшие небеса летит ястребиным криком,

ему отвечает мерный прибоя времени ропот

и шёпот отлива, мерцающий луны мельтешащим ликом.

Не станет только тебя. Всё остальное – как было.

Песенка твоя спета. Зеркала занавешены белым.

Но если мотив остался и дочь тебя не забыла,

значит слово, себя отрицая, произросло делом.

То, что не мог представить, былью теперь стало,

слово стало мотивом – поющимся и бубнимым.

Кто-то с тебя не слезает, как с собственного пьедестала,

кто-то мешает с пылью и объявляет мнимым …

Но ты уже сам выбираешь, кем тебе быть любимым.

(с) Виктор Каган

Share
Статья просматривалась 665 раз(а)